— Ваши дети правы.
Совершая один из маршей, мы встретились со штабом нашей дивизии. Коча остановился и поздоровался со всеми, кого знал из госпитальной колонны. В его поведении, словах, улыбке, позе не было ничего сверхъестественного, ничего того, что приписывают военачальникам поэты. Коча был олицетворением какой-то внутренней строгости и неумолимой логики, которая внушала окружающим уверенность. Казалось, каждый боец занимал в его сердце вполне определенное место. Он берег нас, но не от сражений, а от напрасной траты сил, от рискованных действий и бессмысленной смерти. Поэтому даже эта короткая встреча с ним на дороге, протоптанной в глубоком снегу, не прошла для бойцов бесследно. В его приветствии и шутке, во взгляде, которым Коча провожал молодых парней (очевидно, перебирая в памяти все, что пережил вместе с ними от начала восстания в Сербии до этих лесов), все ощущали его заботу и черпали уверенность. Он, не спрашивая, умел читать по лицам, что чувствовали бойцы, командиры батальонов и комиссары перед боем. И только скупая улыбка, шутка и те немые слезы у братской могилы на Ситнице выдавали его душевное состояние…
В углу избы лежал раненный в руку молодой человек из Крайны. Врачи его все чаще обходили. Боса Мала с озабоченным видом сообщила мне, что у него газовая гангрена. Пытаясь предупредить ее распространение, парню ампутировали кисть, но вскоре гангрена появилась ниже локтя. Распространение гангрены сопровождалось опуханием и нагноением. Парень стойко сносил все это. В последней попытке спасти его, ему отрезали руку по самое плечо, на целую ладонь выше места поражения. Он лежал в полузабытьи на кровати из досок. Над ним на стене висела икона, горела керосиновая лампа. Когда он открывал глаза, то смотрел в одну точку и, казалось, был безучастен ко всему, что происходило вокруг. На наших глазах угасал человек. Все знали, что он умрет, как только гангрена доберется до сердца, и наша беспомощность угнетала нас. Не легче было и врачам. Ночью, когда все спали, он умер. Когда его выносили из комнаты, я спросил, записывает ли кто-нибудь имена погибших, что остаются лежать в заснеженных могилах, разбросанных по горам. Определенного ответа не последовало. Да и что можно было на это ответить? Всем и так было ясно, что непрерывные бои не оставляли времени для погибших. А поскольку нам и о себе некогда было подумать, то никто из нас не испытывал угрызений совести.
Ежедневно прибывали новые раненые. От них мы узнали о гибели Иво Дапчевича и Йоро Лопичича, о поражениях четников и гитлеровцев под Узломацем, Масловаре, Йошавкой, Челинацем и на Црни-Врхе. Наши передовые части уже подошли к Тесличу. В эти дни от шальной пули погиб Томо Коичич. Многочисленные наброски его драм, которые он всегда носил с собой в сумке, остались незавершенными.
Место Томо в 6-м батальоне занял его брат. Он пришел сюда из Сербии. Все эти новости будоражили раненых. Всем хотелось как можно скорее вернуться в подразделение. Особенно набрасывались на врачей и медперсонал легкораненые и выздоравливающие, требуя немедленной выписки из госпиталя.
В битве под Челинацем, что на подступах к Баня-Луке, погибли Войо Масловарич и Михайло Недович. Это известие потрясло даже тех в госпитале, кто не был с ними знаком. Преследуя разгромленных четников, они нарвались на засаду. От первой автоматной очереди упал Михайло, а Войо, который подбежал посмотреть, что произошло с товарищем, был сражен второй очередью.
Я будто воочию увидел, как Войо, раскрасневшись, радовался только что полученному пулемету, как он помогал перекладывать груз на лошадь, как появлялся то в голове, то в хвосте колонны, как в атаке, рискуя жизнью, доказывал нам, новичкам, что не каждая пуля убивает. Я вспомнил его и на улицах Харема в Беранах. Это он средь бела дня на виду у вооруженных четников и итальянцев убил предателя Томицу Чукича и тем самым высоко поднял авторитет коммунистов нашего края. А ведь перед этим один член партии назвал такое поручение невыполнимым и смирился даже с исключением из партии. Этот человек не верил, что для такого рискованного дела найдется отважное сердце. Позже, во время боев за населенные пункты Плевля, Добравины, Улог, Кониц и Ливно, Войо был олицетворением боевого духа нашей борьбы. От самой первой встречи с ним у меня осталось впечатление, что Войо так и излучает мужество. Глядя на него, хотелось не расслабляться, воспрянуть духом, измениться, сбросить ржавчину прошлого, и сделать это так же, как он, без лишних слов, попутно, с завидной жизнерадостностью.
