Начали подниматься. Потом Раубич открыл железную дверь, и все вышли на дневной свет, что падал через зарешеченное окно в огромное подземелье с каменным полом и сводчатым потолком.
Остро шибануло в лицо сладковатым серным смрадом. На столах стояли колбы, реторты, пылал в чугунах огонь. Легкий дымок тянулся под вытяжной колпак.
Четыре человека поднялись со своих мест, когда толпа вошла в подземелье. Смотрели, как будто ожидая, настороженно, недобро. Суконные плащи. Бледные, словно фарфоровые, лица людей, которые редко видят солнце. Бледные, как картофельные ростки в погребе.
– Спокойно, панове, – сказал им Раубич, – это свои.
Обратился к гостям:
– Надеюсь, фамилий вы не спросите. Но они тоже свои. И им никак нельзя отсюда выйти. Все уже десять лет думают, что они за границей. А им туда ненависть не позволяет. И потому сознательно жертвуют собой.
– Группа Зенкевича [102]? – спросил Мнишек.
– Да. Эти два друга химики. Бились столько лет и все же изобрели такой закал стали, что она надежнее златоустовской. Не ломается от удара молотом. Рассекает подброшенный платок. Имеем таких сабель уже триста сорок и две.
– Маловато, – сказал Раткевич.
– Сразу ничего не бывает. – Раубич открыл низкую дверцу. – Там еще ход. В другое подземелье. И в нем что-то около пятисот пудов пороха. Самодельного, но не хуже фабричного.
– Порох и огонь? – спросил Мнишек.
– Ничего, это надежно. Ход тянется на тридцать саженей. А в конце концов, в жизни и смерти наш властелин – бог. Я позвал вас потому, что все это держать в подземелье стало опасно. На меня могут склеить и второй донос. "Голубые" активизировались… Вам придется хорошо поработать в эту ночь, господа. Горбом.
– Они не могут, – улыбнулся бархатными глазами колкий Януш Бискупович, тот самый поэт, Матеев отец, с которым Алесь и пан Юрий ездили к Кроеру. – Они панством больны. Как это горбом? У них нет горба.
Посмеялись. Янушу все прощали. Боялись языка.
Раубич обратился к "химикам":
– Сразу же старательно загасите огонь. Железные предметы заверните в ткань и положите в кладовую. Пол застелите коврами.
Один из бледнолицых склонил голову.
– А вы ближе к вечеру снимете туфли, – я тут наготовил для вас обуви: мягкие такие ботинки из овчины, наподобие индейских мокасин, сдадите мне все портсигары, ключи, огнива, кошельки с серебряными деньгами. И за одну ночь, как простые фурманы, завезем все это в мой Крыжицкий лес, в тайник. Там надежно. Люди в лесничевках одной веревкой со мной связаны. Спрячем, и все.
Паны склонили головы в знак согласия.
– Вас пятнадцать, да я, да их четверо… двадцать человек. По двадцать пять пудов на человека и на коня. По одной ездке.
Из очага, куда "химик" вылил ведро воды, рвануло, зашипел пар.
– Ничего себе баня, – сказал Бискупович. – А где веники?
– Веники тебе Мусатов подарит, – желчно улыбнулся Раубич.
– Раубич бяка, – сказал пан Януш. – Раубич колдун. У Раубича из подземелья серой пахнет. К Раубичу нечистая сила по ночам через трубу летает.
Помолчал.
– А и молодчина Раубич! Я знал, но не думал, что такой жох!
– Идемте наверх, – сказал Раубич. – Поговорим.
Они поднимались по винтовой лестнице довольно долго, пока не достигли верхнего этажа здания – большой комнаты с камином, в котором еще остались гнезда от вертелов и две древние кулеврины [103]у окошка.
Кулеврины смотрели жерлами в огромный парк. На чашеподобную лощину, на строения, на подкову озера, на две вытянутые колокольни раубичской церкви, на далекое серое пятно бани в чаще.
Посредине комнаты стоял стол, накрытый тяжелой парчовой скатертью, и кресла. На столе лежали желтоватые, пергаментные, и белые, бумажные, свитки карт, стальные и гусиные перья, стояли чернильницы.
– Садитесь.
Все сели. Януш Бискупович, пан Мнишек, Выбицкий, Юлиан Раткевич.
Желчное, обессиленное неотвязной думой лицо пана Яроша, его глаза-провалы добреют, когда он смотрит на этих людей. Надежные, свои люди. Даже на эшафоте останутся такими. И тот не плох, и еще вот этот. И тот. Восемь человек, на которых можно положиться, как на себя. Шестерых знает хуже, но им тоже надо верить. Представители дальних уездов. Двоих рекомендовал Бискупович, двоих – Юлиан Раткевич. По одному – Мнишек и Выбицкий. И лишь одного с удовольствием не видел бы – Миколу Браниборского. Нет, давать волю своим чувствам нельзя. Крепостничество ненавидит, крестьян тогда освободить сам предложил, обеими руками подписывался тогда под запиской Раткевича. Надо верить.
– Вот, господа, – сказал Раубич, – Мусатов шныряет в округе. С помощью молодого Загорского спихнули его в Янову пущу, пока вывезем порох и оружие. Полагаю, все согласны со мной?
Бискупович наклонил голову.
– Тогда приступим к очередному собранию тайной рады. Здесь все.
Тяжелый взгляд Раубича обвел присутствующих.
– Все вы знаете, что сказал в своей речи перед депутатами польского сената, дворянства и духовенства десятого мая этого года император Александр. Motto его речи в Лазенках была – никаких мечтаний.
– Zadnych mavzen, – тихо перевел Мнишек.
