Пострижные братья сидели на длинной тахте. Мстислав с плохо скрываемой гримасой отвращения курил сигару. Голос, обычно такой приятный, прозвучал грубо, когда он наконец бросил первое слово:
– Утешился?
– А почему бы и нет, – холодно ответил Алесь.
– Поздравляю. Память кошачья… Если ты и с друзьями так…
– С друзьями не так.
Сердце Алеся разрывалось от жалости, но сделать ничего было нельзя.
– Связался с Таркайлами, – продолжал Мстислав.- А ты знаешь, что о них говорят? Ты знаешь, кто они? Эти старосветские святые да божьи старозаветные шляхтюки – они горло за свои деньги перегрызть готовы. У них вместо сердца калита, вместо мозга калита. Они из тех страшненьких, что добрые-добрые к человеку, прямо хоть ты их к ране прикладывай… до того времени, пока дело не коснется их интересов. И тут они убьют вчерашнего друга.
– Если "связался" значит – "один раз побывал в доме", то я действительно связался.
– Угу, – буркнул Мстислав. – И каждый раз вас верхом на лошади видят. Вдвоем. От бывших клиньев Браниборского до поворота к Таркайлам. Черт полмира обегал, пока вас не нашел да друг к другу не толкнул.
Алесь улыбнулся.
– Надо же и черта уважать, если уж ему столько бегать довелось.
– Что ж, – сказал Мстислав, – как хочешь. Однако знай, что и эти слухи дошли до Раубичей.
– Ну и что? Разве там еще кто-нибудь интересуется мной?
– Я думаю, до этого вас еще можно было помирить. Раубич тоже остыл немного. Понял, видимо, что все это не больше, как грязные сплетни.
– Почему это он вдруг таким умным стал?
– С ним Бискупович беседовал. Серьезно. После твоей речи. А тут ты с Сабиной. Вел себя просто как мальчишка. Слухи дошли до Михалины. Все, видимо, из того самого источника знают…
– Что?
– Что будто ты отдал пустошь так дешево потому, что надеешься в скором времени породниться с Таркайлами… И будто с паном Юрием давно договорено и его согласие есть, потому что он слова не сказал насчет арендной платы, предложенной тебе.
– Как?
– "На вечные времена, – сказал Мстислав. – С условием строительства хранилищ…" Теперь даже те, кто верил, что ты и Гелена невиновны, молчат.
У Загорского перехватило дыхание. Удар был рассчитан и страшен. Он вскочил с места.
– Я же ничего… Она завтра…
И осекся. Все равно ничего нельзя было объяснить людям, которые не верили ему, а верили грязному поклепу.
– Пускай, – теперь гнев душил и его. – Черт с ней, если так. Медальон вернуть?
– Нет.
– И то хорошо… Сплетням обо мне поверила. Не хочу я таких! Не хочу!… Не было у меня ничего с Сабиной… Но если уж они так, я на самой бедной девушке во всем Приднепровье женюсь…
Мстислав сидел серьезный: поверил Алесю.
– Ты погоди, – глухим голосом сказал он, – ты вначале дождись Майкиной свадьбы.
Алесь скрипнул зубами и сел.
– С кем?
– С Ильей Ходанским.
– Как с Ходанским?
– Так. – Мстислав говорил, словно его кто-то душил. – Когда дошли до нее слухи об этой пустоши, она словно деревянная ходила с неделю… Позавчера этот… явился… Признался в любви.
– И что?
– Дала согласие. Через месяц помолвка.
Кровь прилила к лицу Алеся. Он почувствовал, что какой-то жаркий туман разлился по всему телу. На миг показалось, что он сходит с ума.
– Ну, – сказал он, – ну… ну… этого я и ожидал. Несправедливости. Самой мерзкой… У них это всегда так…
– Не смей ее!
– А то что?
– Что… хочешь… Кого хочешь… Завтра же… Но ее… не смей! Убью!
Мстислав вдруг осекся. Увидел лицо Алеся. Он еще никогда не видел, как люди плачут без слез.
– Мстислав, братка! Ты так любишь ее?!
С минуту висело молчание. Потом Алесь положил руки на плечи Мстислава.
– Прости. Ты иди к ней. Иди. Разрушь там все. Отбей от Ходанского. Иди.
– Никогда, – сказал Мстислав.
Назавтра Мстислав попытался рассказать Михалине Раубич о том, что на самом деле творилось с Алесем, о рассчитанном оскорблении, которое наносил ему неизвестный враг, о том, что лучше бы помириться, разорвать ненужную помолвку, но встретил обиду, спрятанную за внешним безразличием. Помолвку разрывать было вроде бы "поздно". Разговор окончился ничем.
Утешал дед. Когда внук возвращался вечером в Вежу (в Загорщине больше не мог), утомленный, посиневший от дневной скачки по полям и лесам, голодный, иногда мокрый выше колен, пан Данила подсаживался к нему в библиотеке и, глядя в огонь, говорил:
– Я знаю, тебе сейчас кажется, что все прошло, все кончено.
Алесь никогда не позволил бы такого разговора родителям. А деда не надо было стыдиться, от него ничего не надо было скрывать. Дед знал: здесь ничем не поможешь, и каждый должен сам пройти это, стать мужчиной, сам найти выход. Он только выжидал, чтоб как раз в этот единственно нужный момент – не раньше и не позже – дать совет. Кризис – он понимал это – еще не наступил.
– А между тем ничего и не кончено.
– Они скоро обручатся.
– Скоро? – Уставшие глаза деда смотрели в глаза внука. – Помолвка – это не свадьба. И даже свадьба еще не конец. Понимаешь, на земле существует единственная непоправимость, невозвратимость. Это смерть. Пока она не пришла, все может измениться твоей волей или капризом судьбы.
– Но зачем же тогда так страдать?
