– Тут, сыне, дело сложнее. Рожает она. Первые схватки были вчера. Мы ее перевели было в главное здание. Отказалась: "Там жила, там и рожать буду".
Дед смотрел в огонь и не видел глаз внука.
– Доктор несколько раз приезжал из "губернского града". А теперь здесь сидит.
Глаза у деда были грустные.
– Глебовна попыталась было узнать, кто отец. Не сказала. "Люблю, говорит, ни о чем не жалею. Но с ним никогда не буду". А роды трудные. Евфросинья людей погнала, чтоб в Милом и в Загорщине по церквам ворота распахнули. И я… смолчал. Так со вчерашнего дня распахнутыми стоят… Жаль страшно… Как покойницу мою святую… Ксени.
Впервые за все время, сколько Алесь помнил деда, тот вымолвил имя бабки. Спустя сорок семь лет молчания явился в комнату, к этому огню и этим книгам, тихо пошевелил пламенем и застыл в тишине призрак, которому один был обязан жизнью, а второй – всей болью жизни.
– Дедусь, – тихо сказал Алесь, – я это только вам. Даже не отцу… Это мой ребенок, дедусь.
Лицо деда стало смугло-оливковым. Что-то как будто шевельнулось и сдвинулось в глазах… Дед склонился к огню и кочергой начал мешать угли. И, может, от жара щеки пана Данилы слегка порозовели.
– Т-так. Поздравляю. Жениться надо. – И, обдумывая что-то, спросил: – Когда?
– Дедусь, – сказал Алесь, – вам еще надо поговорить об этом с ней. Она не желает.
– Как это "не желает"? – рассердился дед.
Он сказал это таким резким голосом, что задребезжала, отозвалась эхом струна гитары на стене.
– Не сердитесь, дедушка… Это, к сожалению, так. Она просто помнила о том вечере, когда я принес ей свободу.
– Рассказывай, – бросил дед.
…Когда внук кончил, пан Данила смотрел в огонь блестящими глазами.
– И с Майкой нарочно помирила?
Алесь наклонил голову.
– Мне не о чем говорить с ней, – наконец сказал дед. – Это надо сделать тебе…
Дед с силой бросил в огонь кочергу. Оба молчали, глядя, как в брызгах желтого пламени наливается краснотой, словно набухает кровью, металл. Железо стало вишневым.
Потом хлопнул руками по коленям.
– Но ты поговори, внуче. Согласится – хорошо. Не согласится – через замужество кого-то из потомков – связать ее с Ракутовичами или с потомственными Юлиана или Тумаша из Зверина. Будут лишь на ступеньку ниже нас… Ничего я для нее, бабы этакой скверной, не пожалею.
И, видимо, решив, что непристойно проявил чувства, вдруг сказал:
– Вот так. Нашкодят, а потом ломай голову…
– Дедусь, – покраснел Алесь, – нет ничьей вины… Жизнь виновата.
– Вина? – Глаза старого Вежи блестели. – Дурак! Это слава жизни!… Беги туда! Стой под дверью. Баб не пускают в алтарь, а мужиков к роженице. Квиты!…
Как семь лет назад, он шел комнатами, а потом галереей, над аркой. Как семь лет назад, подходил к двери… И – граница. Дальше нельзя.
Он то сидел на подоконнике и смотрел на ее дверь, то ходил взад и вперед.
Глебовна вышла из комнаты, всплеснула руками:
– Как же это вы надумали?
– Так, – сказал он. – Что там?
– Тяжело, княже, – прошептала она. – Боюсь. И дохтур боится. Да она еще и не кричит. Я ее уговариваю: "Легче будет. Дурница… Радость в мир несешь". Молчит. Только когда совсем нестерпимо, стонет. Может, сказать, что вы навестить пришли. Ей легче будет.
– Не знаю.
Женщина исчезла.
Алесь стоял в переходе над аркой и, прижав лоб к холодному стеклу, смотрел на безучастные кроны парка внизу.
Надо уйти отсюда. Хоть на минуту.
Прошел переходом, спустился по лестнице в яшмовую комнату и увидел идущих навстречу Вежу и пана Юрия.
– Сын милый! – сказал отец. – Что? Приехал о проекте разговаривать? Давай садись, поговорим.
Вежа незаметно пожал плечами. Мужчины сели в кресла. Темное лицо пана Юрия было утомленным.
Алесь понял, что совершил ошибку, придя сюда. Все нутро, все существо его тянулось туда, наверх.
– Так как же? – спросил отец. – Согласен на две трети надела без выкупа, а треть на выкуп?
Алесь что-то отвечал, сам не слыша своих слов.
– Что это ты, будто с того света пришел? – спросил отец.
– Устал с дороги, – сказал Вежа. – А ну, подбодрись малость, Алесь.
Но он мог бы и не говорить этого.
"Если только все будет хорошо, надо все отдать", – вспомнил Алесь и стал говорить. Он обдумывал это сто раз, и лишь благодаря этому его слова имели смысл, хотя он бросал их почти машинально.
– По-моему, вы на полдороги. И дед, и ты, отец.
– Пойдем, сыне, – сказал дед. – Потом.
– Нет, пусть скажет. – Глаза пана Юрия искали глаза сына.
– Не надо землевладения, – сказал Алесь. – Надо оставить себе поместную землю, сады, парки да заветные урочища… Ну, еще, может, ту землю, которая обеспечивает конные заводы и слуг. Все остальное отдать им.
Пан Юрий лихорадочно подсчитывал.
– По столько волок! – сказал он. – В Витахмо, скажем, по семьдесят десятин на семью. А где и больше. Запустят!
– Не сразу отдавать. По мере их обогащения. С вечным условием, чтоб на трети земли сахарный бурак и иное, что не продают, никому, кроме нас.
– Пo миру потомков? – вскинулся пан Юрий. – Из ума выжил сту-дент!
– Погоди, – настороженно сказал дед. – Пусть закончит…
