В воплях метели становился глухим и временами вовсе исчезал рваный голос колокольчиков. Кучер пел песню, далекую и давнюю, как сама обездоленная приднепровская земля:
Ой, косю мой, косю,
Чаму ж ты нявесел,
Чаму ж ты, мой косю,
Галовачку звесіў?
Ці я табе цяжак,
Ці тугі папругі?
"Ой, ты мне не цяжак,
Не тугі папругі".
Алесь слушал и плотнее укутывался медвежьей шубой.
Учиться в университете было легко. Куда легче, чем в гимназии. Там было много чепухи, много немилых дисциплин. Там не было, наконец, даже относительной свободы.
Здесь было все интересно, важно, мило. Здесь человек мог заниматься тем, чем желал. И хотя тоже были мракобесы и дураки, но на их лекции можно было просто не ходить. Можно было много читать и писать, заниматься делами "Огула", собирать материалы для словаря, изучать под руководством Виктора старые грамоты, да еще оставалось немного времени на музыку, театр и собственные, не очень удачные, попытки писать стихи.
Алесь подумал, что стал на правильный путь. Считал себя до сего времени дилетантом и вдруг всего за пять месяцев приобрел благосклонность Срезневского. Как потеплели глаза Измаила Ивановича, когда разбирал первый реферат Алеся "Языковые особенности касательно северо-западного языка в "Слове о полку Игореве".
– Молодчина… Что думаете делать?
– Рассчитываю за полтора года подготовиться и сдать экзамены за словесный и исторический факультеты.
– Ну, а потом?
– Потом, полагаю, надо заняться философией, естественными науками.
– Не боитесь распылиться?
– Наоборот. Хочу попробовать привести в систему все необходимое.
– Помогай бог, – сказал Срезневский.
Алесь трудился неистово.
Следующие две небольшие работы выдвинули Алеся в число тех немногих, с кем Измаил Иванович разговаривал как с равными, потому что действительно уважал в них равный интеллект, хотя и отличающийся от его собственного, взгляд на вещи и явления.
Этими работами были «Язык панцирных бояр» [128]из-под Зверина. Материалы для словаря приднепровского говора" и "Особенности дреговичанско-кривицкого говора в "Слове на первой неделе по пасхе" Кирилла Туровского как первые следы возникновения белорусского языка".
После этих работ Срезневский смотрел на Алеся только с нежностью.
– Мой Вениамин, – говорил учитель коллегам. – Самый молодой и самый талантливый. Бог мой, как подумаешь, сколько успеет сделать!
– Он может ничего не успеть, – мрачно сказал Благовещенский, знаток римской литературы и истории. – Смотрите за своим Вениамином, Измаил Иванович. Чтоб этот Вениамин политикой не заинтересовался. А это у нас знаете чем кончается?
– Откуда такие мысли, Николай Михайлович?
– Случайно слышал, как ваш Вениамин рассказывал такую историю… Будочник услыхал, как на улице человек сказал: "Дурак". Подбежал, схватил его за шиворот и потянул в участок. Тот сопротивляется, кричит: "За что?" А будочник ему: "Знаем мы, кто у нас дурак".
– Ну что вы. Он ведь молод. У талантливых да молодых – это уж всегда! – язык длинный. Против этого и вольтерьянцы ничего не говорят.
– Вольтерьянцы, может, и не говорят, а вот зас…цы обязательно скажут.
Срезневский удивился грубому слову. Николая Михайловича за деликатность и утонченные манеры все называли маркизом де Благовещенским. Видимо, допекло и его.
Срезневский отмахнулся от этих мыслей. Человек либеральный и от доброты умеренно набожный, склонный верить в моральный кодекс всех "добрых религий", человек, влюбленный в свое дело, он не допускал, что такой безгранично талантливый, интересный и въедливый исследователь так вот вдруг возьмет и увлечется политикой.
И он по-прежнему выделял Алеся. А когда тот дал ему следующую, уже довольно большую работу "Приднепровские песни, сказания и легенды о войне, мятеже, религиозной и гражданской справедливости. Опыт исследования цели, средств и языка", этот сорокашестилетний человек пригласил Алеся к себе.
– Вы, надеюсь, позволите мне избежать в отношении к вам обращения "милостивый государь"? – со старомодной галантностью сказал профессор.
– Я надеялся на это давно.
Срезневский листал работу.
– Мальчик мой, – сказал он, – я не люблю чрезмерных похвал. Но вы совершили необычное. Вы открыли "великое Чипанго", как Марко Поло. Открыли новый, неизвестный мир. Открыли, возможно, целый народ. Неужели они были такими?
– Какими, господин профессор?
– Все ведь говорят о крайней забитости, задерганности, вырождении вашего края.
– Есть и такое. Но в этих высказываниях больше политики, чем правды.
– Как?
– Надо было доказать, что народ уничтожали, что только под эгидой Николая Романова, Уварова и Аракчеева он получил возможность дышать.
Профессор немного испугался. Благовещенский в чем-то был прав.
– Лингвистика не знает политики, друг мой.
