Поле было смешано с грязью. Алесь уже назавтра увидел, что рапа сделала свое дело: ботва, там, где она уцелела, была как сморщенный, сухой табак.
Он приказал выкопать более уцелевшие корни, перенести в оранжерею, приказал щедро поливать поле водой: а может? – но средства бороться с этим у агрономов не было, никто не сеет свеклу на солончаке, с неба не идут соленые дожди. Спасти удалось не больше трех десятков корней.
"Золотая" погибла.
Похвист рвал на себе волосы.
– За что?
– За то, что кадлуб длуги, а ноги крутке [153], – мрачно говорил дед. – Убежать не успел… Ну, хватит, будешь иметь за правду.
– Сволочи, – сжав зубы, сказал Алесь.
Дед грустно улыбался.
– А что такое мера добра и зла? У многих – карман. Ради него не то что свеклу – человека затопчут.
– Жаловаться будем? – спросил Похвист.
– Нет, – сказал Алесь. – Сними с витахмовских мужиков половину недоимок. Прибавь на сахарных заводах вольнонаемным шесть грошей за час. Сторожам – ружья, и если увидят такого, с маской, – губы Алеся жестко скривились, – пусть стреляют в него под мой ответ. И мужики, если заметят, пусть стреляют.
– Правильно,- сказал дед. – Так, говоришь, шляхта?
– Конечно, шляхта, – ответил Похвист. – Разговор выдает. Да и зачем мужикам на хорошие для них новшества жаловаться?
– Ясно, – сказал дед. – Вот мы им мину и подведем. Увидят мужики, как Загорским везет, так, может быть, кого-то из своих и цокнут обухом в лоб.
А через неделю случилось еще худшее.
Стафан Когут и Юлиан Лопата ехали на одном возу из Суходола. Возили кое-что продать. Возвращаясь, купили четверть водки, взяли из нее по чарке под домашнее сало, остальное закрыли и положили под подстилку: у Когутов должны были рыть новый колодец, так хоть в начале дела и не положено, а все же напоить надо, чтоб не говорили, что Когут скупердяй.
Стафан купил еще поршники для малышки. Очень уж хорошие были поршни, как фабричные: низ сплошной, верх, как андарак, клетчатый, из желтых и синих кожаных полосок, а ремешок, которым затягивают, красный, как мак-самосей.
Стафан все время доставал и рассматривал их, улыбаясь в молодые, густоватые уже усы, золотистые, как у отца. Самый безобидный из всех Когутов, воды не замутит, он был хорошим мужем и отцом.
Все приезжие во всех книгах хвалили местных людей за то, что те были хорошими родителями и мужьями. Но те книг не читали, да и удивились бы, прочитав: "А как иначе? Молодой – дури, сколько хочешь, хоть в лозу с чеканом иди, а женился – тут уж не-ет!"
Ехали домой немного навеселе. У Стафана тоже был хороший голос, хотя и хуже, чем у Андрея. Он пел, а Юлиан ему подтягивал густым басом:
Были у мати три сына на роду,
Приказали да всем трем на войну.
Ой да старшему не хочется,
Молодшему не приходится.
Ну, а средний меч берет, собирается,
С батькой, с матерью прощается.
– Не кусай усы, мой татка, при мне,
Не плачь, моя родная матка, при мне,
Не плачь, не плачь, моя матушка, при мне.
Наплачешься, моя мамка, без мяне,
Наголосишься, наплачешься,
С сиротами накугачишься.
– Погоди, – сказал вдруг Юлиан. – Кто это?
Из лесного острова слева от дороги вылетели два всадника. По белым свиткам было ясно – мужики. Не остерегаясь даже того, что конь может угодить ногой в хомячью нору, убегали, словно от смерти.
Юлиан узнал в одном из всадников Корчака. Второй был незнакомый.
– Как на слом головы, – сказал Стафан. – Кто б это?
Юлиан промолчал.
Всадники пересекли битый шлях саженей за пятьдесят перед возом. Стафан смотрел на них с интересом. Люди медлили, видимо раздумывая, куда кинуться. Левее от них было конопляное поле, а за ним – склон, поросший медными соснами. Правее – кусты, за которыми лежал чахлый, на сыром месте, лес. На опушке, как богатырь, стояла могучая сухая сосна.
Всадники, видимо, решились – поскакали налево, стежкой через коноплю. Когда телега подъезжала к месту, где они пересекли дорогу, Стафан увидел, что кони, оседая и бессильно сползая вниз, уже несут людей по крутому склону, заросшему соснами… На шляху лежали хлопья пены.
– Н-ну, – сказал Стафан, – загонят коней.
– Замолчи, – бросил Лопата. – Не твое дело.
С острова, откуда выскочили всадники, послышался цокот копыт.
– Вот почему, – догадался Стафан, увидев десяток верховых.
На свежих, почти не утомленных конях всадники глотали дорогу вдвое быстрее, чем предыдущие, и скоро вылетели на шлях. Остановились, оглядываясь. Лица были закрыты белым.
– Гей! – сказал один. – Не видели людей?
Стафан смотрел на него и думал, говорить или нет. Пожалуй, не стоило врать: неизвестно ведь, что за люди были те, да и связываться с этими страшно. Но всадников с повязками было много, а обычай говорил: видишь, что много людей гонится за одним, – не помогай. Он колебался.
– Видели, – сказал Стафан.
Лопата сжался. Всадники подъехали ближе. Глаза мрачно блестели над повязками.
– Куда помчали? – спросил всадник в синем.
– Двое? – спросил Стафан, медля.
– Да.
– Конные?
– Я вот тебя как опояшу, – сказал второй, с бешеными глазами, поднимая корбач.
– Погоди, – сказал синий.
– Гэна… як яно… – мямлил Стафан. – Конники, значит, два?
– Вот ворона, – рассмеялся синий.
