– Знаешь, что у меня есть? – спросил Кастусь.
Глаза Калиновского смеялись. Он засунул руку за пазуху и вытащил оттуда край газеты, которую по одному виду Алесь отличил бы от тысячи других.
– "Колокол" за восемнадцатое февраля. Считай, свеженький. И в нем первый за все время призыв к восстанию.
– Кто?
– Неизвестный. Подпись "Русский человек".
– Из Лондона?
– Нет, отсюда. Письмо из русской провинции. Возможно, хлопец вроде Волгина.
– Как пишет?
– "Наше положение ужасное, невыносимое, – сурово и тихо наизусть шептал Кастусь, – и только топор может нас спасти, и ничто, кроме топора, нам не поможет. К топору зовите Русь!… " Вот так, гражданин нигилист Загорский. Понятно?
– Положение действительно невыносимое, – сказал Алесь, – он прав. Как думаешь, реформа будет обманом?
– Она ничем иным быть не может, Алеська. Ругали Ростовцева, а как подох, так выясняется, что он еще ничего себе был. Это у нас всегда так: "Явился Бирюков, за ним вослед Красовский. Ну, право, их умней покойный был Тимковский". Слыхал, что Панин на месте Ростовцева откалывает?
– Ну вот. Тогда и начнем, когда поймут обман. Раньше мужика на бунт не поднять. А без него мы перелеты, пересохшие у корня.
– Давай, брат, на минутку сюда. Неизвестно, когда встретимся.
Над дверью была вывеска:
"ДАГЕРРОТИПНАЯ МАСТЕРСКАЯ М.М.ГРИНЧИКА"
В большой комнате их усадили в кресло на фоне туманного – каких не бывает – пейзажа. Зажимами прикрепили руки к подлокотникам, невидимой скобой укрепили головы так, что ими нельзя было шевельнуть.
– Вот так нас казнить будут, – сказал шепотом Калиновский.
– Тьфу на тебя… Тьфу! – засмеялся Загорский.
Гринчик, очень похожий на печального журавля, погрозил пальцем:
– Молодые люди, это не шутка. Не у всех хватает духу не смеясь просидеть перед камерой-обскурой пять минут. Вам один снимок?
– Два.
– Тогда десять минут, – с видом безучастного инквизитора сказал печальный журавль. – И не шевелиться, если не хотите получить вместо лиц фату-моргану. Я имею парижскую медаль. Я привез удивительную новинку сюда. Жалоб на меня нет. Я работаю исключительно на серебре. Не то что некоторые "новаторы" – на медных пластинках. Они б еще бумагу придумали или полотно, как художники. Это же дико! Человек делает хороший дагерротип раз, много – два в жизни. Он должен быть вечен, дагерротип. И для внуков, которых у вас, видимо, пока еще нет.
Их закрепили так, что шевельнуться было нельзя.
Гринчик положил Библию на колени Алесю.
– Вот так. Вы интересуетесь старой книгой, господа студенты. Вы словно бы задумались на миг. Меланхолия в глазах. Представьте себе: вы задумались над судьбой этой книги. Вас она интересует.
– Представьте себе – она нас действительно интересует, – сказал Кастусь.
– Тем лучше. Не моргайте.
Зашипел калильный фонарь. Серебряная сеточка начала лить прямо в глаза невыносимо яркий свет.
…Когда они наконец вышли на улицу, резало в глазах. Растирая одеревеневшие мускулы шеи, Кастусь захохотал.
– Как с виселицы сняли. Вот, наверно, балбесы получатся! Ужас! Глаза остановились, лица неестественные.
– Ничего, "для внуков" сойдет. Полагаю, однако, получится неплохо. Видел я дагерротипы. Довольно естественно. Конечно, не портрет, но нам будет память.
Кликнули извозчика. "Ванька" поторговался и повез.
– Как Виктор? – спросил Алесь.
– Снова стало хуже. Очень хочет увидеться с тобой.
– Пусть наконец возьмет у меня деньги и едет на Майдеру или в Италию. Людвик Звеждовский где?
– В Вильне. Начал работу там.
– Надо ему связаться с моим Вацлавом. У него много друзей среди молодежи.
– А Валерий?
– Инспектор егерьского училища в Соколке.
– Это что, специально Гродненщина?
– Надо и там кому-то быть.
– Домбровский как?
– По-прежнему в академии. Он ведь моложе.
…В окно были видны голые деревья, редкие домики далекой окраины, зеркала двух небольших овальных озер. За столами сидели хлопцы из московского землячества. Четверо. Ни с кем из них Калиновский Алеся не познакомил, и по одному этому было ясно, насколько серьезное начиналось дело…
Кто-то сжал ладонями виски Алеся, не давая повернуть головы. Загорский все же выкрутился:
– Сашка, Сашка, друже!
Сашка Волгин стоял за его креслом и улыбался во весь рот.
– Ну, брат, утешил!
– Давно началось? – шепотом спросил Сашка.
– Давно. Теперь толкуют о методах.
– Методы обычные, – сказал Сашка. – Взять бы этих vieilles ganaches [160]за чуб да о мостовую головой. Доруководились. Худших властителей нет во всем мире. Паскудят русское имя.
Алесь тихо рассмеялся.
– Э, брат, насчет нас с вами у моего деда есть добрая присказка-байка.
Они разговаривали шепотом, боясь помешать другим.
