Пятое сентября, 22:49 Иокогама
Сразу за парком Санкэй начинался пустырь, разбитый на земельные участки, предназначенные для продажи. На северном краю пустыря теснились многоэтажки – многоквартирные башни в четырнадцать этажей каждая. Несмотря на то что построены они были совсем недавно, свободных квартир в них уже не оставалось. Обитатели башен не стремились к общению, и вряд ли кто-нибудь из них знал в лицо своих собственных соседей. И только окна, загоравшиеся по вечерам одно за другим, молчаливо свидетельствовали о том, насколько плотно заселены стоквартирные ульи.
С южного края маслянистое море, подрагивая, отражало сторожевые огни близлежащей фабрики. По внешней стороне фабричной ограды вились бесчисленные трубы. Их причудливые переплетения наводили на мысль о кровеносных сосудах, пронизывающих человеческую плоть. Бетонная стена была усеяна лампами, которые теплились, подобно светлячкам, делая этот промышленный пейзаж гротескным и пугающе прекрасным. Фабрика отбрасывала на черную морскую поверхность еще более черную безмолвную тень.
Здесь, прямо у моря, на расстоянии в несколько сотен метров был приготовлен участок под застройку. С края, немного на отшибе, стоял новый двухэтажный дом. Крыльцо дома выходило на узкую дорогу, пересекающую пустырь с юга на север. Сбоку от крыльца была оборудована аккуратная стоянка на одну машину. На вид — ничего особенного. Такие дома сплошь и рядом встречаются в районе новостроек. Однако этот — единственный на пустыре — выглядел как-то уныло. Быть может из-за того, что сюда было не так-то просто добраться, желающих купить участки не нашлось. Там и сям в суховатом грунте виднелись таблички с объявлениями о продаже. На фоне укомплектованных многоэтажных блоков дом на пустыре казался жалким и одиноким.
Через открытое окно на втором этаже ровный свет флуоресцентной лампы лился на темное полотно дороги. Все комнаты в доме были погружены во тьму, свет горел только у Томоко. Сама Томоко, ученица двенадцатого класса частной женской школы, сидела в своей комнате за столом. На полу работал вентилятор. Томоко, вытянув ноги так, чтобы их обдувало ветерком, корпела над задачником. При этом ее фигурка в белой футболке и спортивных шортах, вся как-то скрючившись, застыла в жутко неудобной позе. Край футболки хлопал в такт неровному гулу вентилятора, ветерок проникал под одежду и мягко касался кожи. Томоко, не переставая, бубнила «фу-у как жарко, фу-у как жарко…», хотя вокруг не было никого, кто бы мог услышать ее жалобы. Во время летних каникул Томоко веселилась как могла. Какие уж там домашние задания?! Ей было не до уроков, которых скопилось за лето неимоверное количество, и теперь она винила во всем жару.
На самом-то деле лето в этом году выдалось не очень жаркое. Ясных дней было мало, и по сравнению со среднестатистическим нынешний купальный сезон разочаровал пляжников. Но стоило каникулам закончиться, началась жара. Проклятое солнце жарит и жарит — пятый день подряд. Томоко злилась на циничные шалости погоды и дулась на весь мир.
«…ну как можно заниматься в такую жарищу…»
Томоко почесала в затылке и сделала громче невнятно бормотавшее радио. Ночная бабочка, до этого сидевшая на москитной сетке, вдруг сорвалась и унеслась куда-то в темноту, как будто не в силах больше бороться с потоком воздуха из-под лопастей вентилятора. После того как насекомое улетело, сетка несколько раз дрогнула и вновь замерла.
Целый вечер сидит Томоко над учебником, но дело не двигается с мертвой точки. Ей ясно, что даже если она просидит так ночь напролет, — вряд ли успеет выучить все то, о чем будут спрашивать завтра на экзамене.
Томоко смотрит на часы. Скоро одиннадцать. Она решает спуститься вниз, посмотреть телетрансляцию чемпионата по бейсболу. Быть может, на одной из центральных трибун ей удастся разглядеть лица родителей. Но что же делать с завтрашним экзаменом? Ведь Томоко так хочется поступить после школы в университет. В какой угодно, лишь бы только поступить… Однако какое гадкое было лето… Из-за плохой погоды ей не удалось как следует поразвлечься на каникулах. Но это вовсе не значит, что она сидела за книжками — от влажной, липкой летней духоты кружилась голова, и ни о какой учебе не могло быть и речи.
«…все-таки это было последнее школьное лето, так хотелось провести его весело и беззаботно. Следующим летом меня уже никто не назовет школьницей…»
Неожиданно Томоко расстроилась. Ей вдруг расхотелось смотреть бейсбол.
«…вот ведь! Единственная дочь потеет весь вечер над книжками, а они вдвоем преспокойненько отправились на вечерний матч. Хоть бы чуть-чуть обо мне подумали…»
