Он и в самом деле расслабился, готовый уснуть, однако желая изменить положение, пошевелил руками и ощутил, что нет одной кисти. В левой, живой и целой, что-то было зажато, а вот правой не существовало…
— Это я отлежал руку! — в следующее мгновение обрадовался он. — Сейчас разомну, появится кровоток и все пройдет.
Однако в это время откуда-то взялся и вырос над ним военкоматовский капитан.
— О! Здорово были! — засмеялся он. — Ты чего здесь разлегся? Вставай, пошли! Труба зовет!
— Какая труба? — спросил Шабанов.
— Обыкновенная, боевая! Вставай!
Тут он вспомнил, что этот капитан давно умер, сгорел от вина. Лет десять кряду, начиная с суворовских времен, Герман, приезжал в отпуск и приходил к нему становиться на временный учет, а эта тыловая крыса всякий раз над ним потешалась.
— А! Спринтер! Ну ты как, на поезде приехал, или бегом прибежал? — и смеялся откровенно, нагло, при этом обращаясь к кому-либо из гражданских — шоферу или уборщице. — Вот этот пацан чуть ли не за сутки до Калинина добежал! Умора! Говорит, летать хочу, пустите в полет!
Шабанов дважды получал звания досрочно, можно сказать, на глазах рос, а капитан словно не замечал этого и продолжал над ним подсмеиваться, находя в этом развлечение. Герман стоически терпел, не в силах преодолеть некий «сыновий» комплекс: этот сельский, омужиченный офицер годился ему в отцы, и язык не поворачивался послать подальше, по физиономии врезать рука не поднималась — будто держал кто-то! Для него, наверное, Шабанов действительно на всю жизнь оставался пацаном, невзирая на воинские уставы и порядок, и ничего нельзя было с этим поделать. Мало того, этот капитан стал неким стимулятором роста: все время хотелось доказать ему свою состоятельность, и хоть вспоминался он редко, обычно перед отпуском, однако Герман с удовольствием отмечал, что едет домой с новым результатом, который наконец-то будет на родине оценен по достоинству.
Но не тут-то было! Ни капитан и ни отец, не замечали его успехов, относясь ко всему с каким-то странным спокойствием. И вот когда в двадцать шесть Шабанов стал майором, поступил в академию и приехал в отпуск, готовый и за грудки взять, и послать, внезапно узнал, что капитан уж год как служит в подземных войсках.
Теперь стоял, посмеивался и звал:
— Хватит валяться-то! Встать! К воротам шагом марш!
— Я где, капитан? — спросил Герман.
— Как где? Теперь на том свете! Все, отбегался, отлетался, парнишка! — засмеялся и, обращаясь к кому-то невидимому, добавил. — Этот пацан кольцо на «Принцессе» рванул. Совершил героический подвиг, жизнью пожертвовал. Так куда прикажете отвести?
— Да пошел ты в звезду! — заорал на него Шабанов. — Отвечай, когда спрашивают! Что у меня с правой рукой?
— Оторвало! — с удовольствием сообщил тот. — Как ножиком отрезало!.. Рука — ладно, ты себе на грудь посмотри и на живот. Все разворотило…
— Почему?
— Кольцо дернул! А инструктор обманул, никаких тридцати секунд, взрывается мгновенно. Ты сейчас электроникой напичканный, как робот. Глянь, всякие диоды, триоды из брюха торчат. В «Принцессе» же не было замедлителя!
— Ну, сука!..
— Теперь поздно ругаться. Пошли к воротам.
— К каким воротам?
— В рай! За геройский подвиг автоматом влетаешь в рай, понял? Только брось оружие.
— А ты теперь здесь служишь?
— Где ж еще? Вот такой молодняк, как ты, принимаю, развожу по командам, кого в какие ворота… Беда с вами! Одна морока!
— Блин, и на том свете меня достал! — Шабанов выматерился.
— Отставить разговоры! — гаркнул капитан. — Встать! К воротам шагом марш!
— Слушай, крыса тыловая! — Герман привстал. — Отстань, а? Я сейчас полежу и все пройдет. Чувствую же, пока живой, только рука… И ухо болит.
— Ты покойник, Шабанов!
— Не хочу…
— Знаешь, брат, на том свете, как в армии, хочешь — не хочешь…
Герман потянул к себе левую руку и обнаружил в ней пистолет-пулемет «Бизон».
— Вот, наконец-то я с тобой расквитаюсь! За все насмешки и оскорбления! На, держи!
Нажал спуск, однако из ствола вырвалась струя пара или дыма, отчего капитан засмеялся, повертел пальцем у виска и преспокойно куда-то пошел: пространство вокруг было странное, нереальное — земли под ногами не существовало.
«Это же сон! — обрадовался Шабанов. — Так бывает только во сне».
Солнце пробивалось сквозь деревья и уже пригревало щеку, мир сквозь прикрытые веки виделся радужным, изломанным, и все-таки настоящим. Правда, гудело в голове, режущий, пронзительный скрип отдавался в ухе и палило лодыжки ног, однако эти болезненные ощущения становились подтверждением жизни. Разве что из сна пришло и утвердилось ощущение, будто нет кисти правой руки.
Он с трудом склонил голову вправо, тотчас услышал знакомый командный голос:
— Отставить! Когда начальник находится перед строем, смотреть только на него, вести глазами и не вертеть головой!
Это был курсовой офицер, тот самый дежурный лейтенант, встретивший его в училище.
И тоже мертвец…
