Вместо того, чтобы подать сигнал SOS или связаться с самолетами, он выключил рацию и сел на поваленное дерево. Все, приземлился… И впервые за семь дней скитаний ощутил пустоту, хотя казалось, радости не будет конца. Снова подняли на ноги и подстегнули его быстро спускающиеся сумерки, и когда он вышел на лысый склон горы, увидел впереди освещенные окна военного городка Пикулино и отдельно; чуть в стороне, огни взлетной полосы и рулежных дорожек. Если идти напрямую, всего-то километров пять…
Шабанов пошел путем долгим — спустился с горы на дорогу в Заборск и, не обращая внимания на автомобили, двинулся по осевой линии. Ему сигналили, крутили пальцем у виска, показывали средний палец, а с темнотой начали слепить фарами встречные машины. По оживлению на трассе можно было точно определить, что наступил вечер пятницы, и обнищавшие, оголодавшие офицеры его полка, обслуга, технари, пилоты да и прапорщики тоже, поскольку тащить со складов уже было нечего — вся эта служилая, по воле судьбы предприимчивая гвардия выезжала на промысел в торговый городишко. Там они брали на борт мешочников и гнали в Читу за товаром на круглосуточный оптовый рынок. Обернувшись в одну ночь, можно было заработать половину своего должностного оклада.
Здесь уже не нужно спрашивать, где я? Здесь все узнавалось, и только Шабанова никто не узнавал…
Он шагал безразличный, подавленный и к тому же ощущал, как наваливается усталость и одновременно — старческое спокойствие. Он не думал, что его ждет, кто и как встретит, и даже кольцо, доказательство уничтоженной «Принцессы» и выполненного долга, не вселяло никакой надежды на будущее.
Чуть ли не с того мгновения, как он пробудился в третий раз, в голове вставали картины того мира, который он утратил.
Так же безвозвратно, как человек утрачивает детство.
Изредка он поднимал глаза, озирался, будто возвращая себя в реальность, встряхивал свои думы, возвращаясь на землю, вспоминал, что впереди после таких передряг будет наверняка отпуск, отдых, и ни чуть не сомневался, что для него все обойдется и от полетов не отстранят; что, наконец, пришла весна, и скоро все оживет, зацветет, запоет, и он тоже постепенно избавится от памяти, освободится от абстрактного сознания и будет воспринимать мир таким, каков он есть.
Он хотел этого и усилием воли пытался отодрать себя от прошлого, но получалось, будто песочные часы переворачивал: золотистая струйка мыслей о потерянном мире вновь текла помимо его желания.
В Пикулино между домов дотаивали последние сугробы и солдатики, несмотря на поздний час, собирали подснежники — сгребали вытаявший зимний мусор. И здесь его никто не узнавал и никто не обращал внимания, разве что воин с граблями сказал своему товарищу:
— Гляди, какой автомат интересный.
Шабанов сразу же отправился к командирскому дому, хотя ключи от квартиры и одежда оставались на КП в личном шкафу, однако топать еще два километра не было никаких сил. Он поднялся до двери Заховая, позвонил, прислонясь к косяку. Открыла старшая дочь Ульяна, сначала отдернулась, потом узнала, немо вытаращила глаза.
— Ключи, — сказал он.
— А папы нет дома…
— Мне нужны ключи.
Дочка особиста засуетилась и с испугу сначала отдала ключи, затем спохватилась, выскочила на площадку, пошла следом по лестнице.
— Там опечатано! Мы начали клеить обои… Потом опечатали дверь…
— Пропала халтура, — буркнул он, проткнул бумажки на скважинах, открыл замки и, войдя в квартиру, сразу же заперся, включил свет.
Повсюду царил ремонтный кавардак: сдвинутая с мест казенная мебель, сорванные обои на полу, ведра, банки, кисти… Он перешагнул через все это, сунулся на кухню, затем ушел в спальню, сел на диван и стал разуваться. Сорванная в каменной осыпи подметка неожиданно и некстати напомнила ему Агнессу.
Когда она явилась к Шабанову в беседку с «Принцессой» в руках и летном костюме вместо свадебного платья, на левом ее ботинке тоже не доставало подметки и она заметно прихрамывала.
Потом ничего, привыкла…
Он отшвырнул обувь и повалился на диван. И лишь ощутив под спиной ком, вспомнил, что не снял НАЗ. Вставать больше не хотелось, потому Герман выпутался из лямок, выдернул ее из под себя и тут заметил парашют, торчащий из горловины, потянул его, ощущая, будто вытягивает из себя память…
— Это будет наше брачное ложе, — сказала Агнесса, расстилая его на мшистой земле — играла, как в детстве играют мальчик и девочка, уединившись где-нибудь на сеновале или чердаке. — Смотри, как мягко! А шелк такой приятный на ощупь…
— На брачное ложе нужно стелить тигровую шкуру, — вспомнил Шабанов. — Есть такой обычай на Кавказе…
— Тигровую шкуру?! — встрепенулась она и тут же добавила с сожалением. — Но ее нет, здесь не водятся тигры… Пусть наше ложе будет покрыто парашютом! Я видела, как ты спускался на нем и еще тогда подумала — вот бы лечь на купол и поваляться!
— Тогда он был наполнен воздухом…
— Хорошо! Сейчас мы его снова наполним!
Ткань под ними вдруг стала вздуваться и, отрываясь от земли, превратилась в упругий шар…
