Он уткнулся лицом в руки, сложенные на столе, дождался, когда хмель прокатится по жилам и достанет головы.
— Хорошо стало…
— Мне идти в ванную?
— Погоди, еще не созрел… Ты выпей, выпей, чтоб не страшно было.
Ей от таких слов как раз и стало страшно.
— Ты когда-нибудь летала? — он встал, разминаясь и облегченно взмахивая руками. — Во, буря по телу разливается!
— То есть, как? — Анжелика покосилась на окно — пятый этаж. — На самолете?
— Да нет, в свободном полете, как ночная бабочка.
— Никогда…
— Тогда почему тебя зовут — ночная бабочка? Нет, ты должна летать! Обязана!
— Почему — обязана? Я не умею! Не умею плавать и летать!
— Но ты же крылатое насекомое!
— Я не крылатое! — боязливо хохотнула она. — И высоты боюсь!
— Сейчас проверим. — Шабанов первый раз взглянул на путану. — Некоторые думают, что не умеют летать. Будто они просто насекомые… А придет миг, откуда-то крылья берутся. Пощупай, у тебя на спине нет наростов? В области лопаток?
— Нет… Никаких наростов… Ни в какой области…
— Жаль, — он хватил третий стакан. — Тогда и поговорить не о чем…
— Знаешь, мне надо в туалет, — она пошла бочком мимо Германа, однако тот схватил за руку, усадил на место.
— Сиди и пей! Еще не выпила, а уже в туалет…
— Но я писать хочу!
— Что хочешь?..
— В туалет! Писать!
Он сделал движение руками, словно выпустил птицу. — Иди. Только на улицу иди, у меня туалет не работает, на ремонте.
Он видел сквозь дверной проем, как крыльями летучей мыши вспорхнул плащик, слышал, как щелкнул автоматический замок и горох каблучков рассыпался по ступеням.
Завтра будет рассказывать товаркам, как смылась от какого-то маньяка из командирского дома…
— И мне пора. — Шабанов ушел в спальню и поднял с полу «Бизона». — Жили-были три японца, Як, Як Ци Драк, Як Ци Драк Ци Драк Ци Дроне…
Выщелкал патроны из магазина, поиграл ими, пересыпая как золото, из руки в руку, выбрал один, самый красивый, и зарядил пистолет. Половина третьего ночи, выстрел вряд ли услышат…
— Жили-были три японки, Ципе, Ципе Дрипе, Ципе Дрипе Лимпопони…
«Вообще-то стреляться в квартире мерзко, тем более, с калибра девять миллиметров. Мозги разлетятся по стенам, у того пятнистого на реке полчерепа снесло… В квартире уж точно потом никто жить не станет».
— Пхашароп!
«И бардак оставлять после себя нехорошо. Ободранные стены — ладно, человек хочет жить, если ремонтирует дом, а следы пьянки на кухне, вскрытые банки, раскрошенный хлеб, стаканы с водкой и на одном помада — все мерзость!»
— Вот они переженились: Як на Ципе, Як Ци Драк на Ципе Дрипе, як Ци Драк Ци Драк Ци Дроне на Ципе Дрипе Лимпопони…
Это было упражнение для отработки дикции, детский стишок, который бормотал отец, когда запил после неудачи с махолетом, и доказывал матери, что он трезв. Пьяному таких словесных кружев было не сплести, а дальше они еще усложнялись, потому что у каждой японской пары родились дети с именами, более замысловатыми, у детей — внуки. И вот батя в любом состоянии четко выговаривал весь стишок до конца; самообладание и вестибулярный аппарат у него были в отличной форме, а сознание всегда чистым.
Шабанов прибрал на кухне, спрятал НАЗ в диван, с собой прихватил пистолет и парашют, предварительно отхватив ножом подвесную систему — брачная постель уместилась за пазухой.
— И у них родились дети: сын у Яка с Ципой — Цип Як Сане…
На улице разыгралась настоящая метель, в голом, безлесном городке гудело, как в аэродинамических трубах, выйдешь из-за угла — и валит с ног. Герман направился в Парк Последней Надежды, который отделялся от леса глубоким оврагом, давно превращенным в свалку. По наследству ему досталось отличное самообладание, после выпитого ничуть не штормило и сознание оставалось чистым, только он не знал до конца эту скороговорку, чтобы проверить себя на трезвость. Он не хотел смотреть в сторону почты, бежал мимо, отвернувшись, как в детстве ночью бегают мимо кладбищ, однако случайно заметил свет в дежурном окне, настолько сильный, что и пурга не помеха.
— Загляну в окошко и все, — успокоил себя, — Может, она сегодня и не дежурит.
Магуль спала возле телеграфного аппарата, положив голову на стол. В руке был зажат штамп-молоток: играла им и уснула…
«Пхашароп, — мысленно проговорил он. — Подарка не привез, но теперь знаю, зачем тебе тигровая шкура…»
Не оборачиваясь, Шабанов наискось пересек ППН и стал спускаться в овраг по горам осклизлого, вытаявшего мусора. Сучков делал водку на самом деле гадкую, в том смысле, что очень слабую. Покупали ее только ночью хорошо выпившие до этого офицеры и уже не чуяли крепости, не могли оценить качества, и потому прапорщик гнал натуральную халтуру. Или, может, работал по заданию того же Заховая и делал не водку, а нечто противоположное, эликсир для быстрого вытрезвления. Герман чувствовал, как выходит хмель, и жалел, что не прихватил с собой остаток в последней бутылке: сейчас добавить, и все бы получилось как надо, рука не дрогнула бы, не поколебалась решимость.
