Свалить все на желание утаить, украсть пистолет — не поверит, да и глупо…
Затягивать здесь паузу было опаснее, чем при тестировании.
— Мой «Бизон» плавать не умел, — вздохнул Шабанов.
— Кстати, когда ты его утопил? — тихо вцепился Заховай.
— Да когда труп отталкивал… Но в НАЗу остались патроны!
— А что патроны?.. Нужны следы нарезов ствола. Теперь он потянул паузу — прятал фотографии в конверт, затем в кейс, и Шабанов изготовился еще к одному вопросу, за который бывший прокурор и нынешний маркитант грозил вменить статью за измену Родине — о земляничном мыле. Но Заховай сунул в рот дольку апельсина, потянулся и еще раз оглядел палату.
— Эх, я б тоже с удовольствием брякнулся на пару недель! Провожу комиссию — напишу рапорт… Но ты тут не залеживайся! — он встал, собираясь уходить. — Врачи позволят — больше гуляй, не теряй форму. Разбор полетов, все эти комиссии — само собой, а машины перегонять надо, — особист вернулся и знакомо заговорил в нос. — Вторая-то с «Принцессой» в ангаре стоит, гнать некому, ни у кого формы допуска нет. А за одного битого двух небитых дают…
И, подмигнув, тихо затворил за собой дверь, оставив Шабанова в легком недоумении.
В тот день он ждал ночи и товарища Жукова, как не ждал свиданий с девушками. Под вечер Шабанов увидел его в окно. Неуемный, минуты не способный просидеть на одном месте, он на всех своих реабилитациях вызывался командовать «инвалидной командой» — госпитализированными солдатиками: гонял их собирать подснежники, колоть лед, мести, красить бордюры или траву к приезду начальства, разгонять лужи и высаживать цветочную рассаду на клумбах. Поначалу это его солдафонское рвение расценили, как отклонение от нормы, но потом пригляделись, изучили жуковскую личность и отстали.
После двадцати двух часов, когда постовая забрала термометры и пожелала спокойной ночи, Герман заперся на ключ (привилегия генеральской палаты) и встал на дежурство к окну, поскольку надо было успеть открыть его, чтобы этот резкий, пока что не состоявшийся маршал не вышиб стекла — вломиться мог в любой момент. Однако ближайшая береза стояла не шелохнувшись, зато через двадцать одну минуту в дверь тихонько постучали. Почему-то Шабанов решил, что это пришла с повинной анестезиолог Алина, взглянул на забинтованную руку, решил обидеться и не впускать. Стук скоро прекратился, однако через несколько минут повторился и уже с голосом постовой сестры.
— Товарищ Шабанов, откройте, пожалуйста!
Тогда он решил, что это проверка, нет ли у него в палате посторонних и не пьянствует ли он, открыл дверь и увидел на пороге козлобородого! Сестра удалялась по коридору, выполнив свою миссию. Он был в черном плаще и черной широкополой шляпе — имидж вполне сообразующийся с магом или чародеем.
— Здравствуйте, — весьма приятным голосом сказал поздний гость. — Позвольте войти?
Герман молча отступил в сторону. Этот народный делитель, экстрасенс, шаман, кашпировский или черт знает кто, вообще-то должен был где-нибудь пьянствовать на халяву; он же мягко переступил порог генеральской палаты и был трезв, как стеклышко, и сосредоточен. Взгляд его вдруг замер на компьютере и, готовый уже пройти вглубь, он изменил решение, вышел из палаты и поманил рукой Шабанова.
— Нам необходимо поговорить, — шепотом произнес он. — Я врач-психотерапевт, моя фамилия Елынский. С сестрой договорился, мы можем выйти на улицу и погулять. Погода стоит прекрасная.
— Вообще-то я собирался спать, — на ходу соврал Герман, размышляя, чтобы это значило.
— Для вас очень важный разговор, — чуть ли не гундящим голосом Заховая сказал козлобородый.
— Я сейчас, — согласился Шабанов и прикрыл дверь, оставив гостя за порогом.
Визит был неожиданным, сбивающим все планы, однако Шабанов угадывал его важность и вопроса, идти или нет, не стояло. Он натянул халат, обулся в мягкие, теплые боты старого образца, прихватил костыль и вышел из палаты.
— Как ваша нога? — поинтересовался Елынский угодливым тоном.
— Нормально, — буркнул Герман, и это был весь диалог, пока не вышли на улицу.
Там козлобородый несколько минут вышагивал рядом, пытаясь подставить руку под локоток в грязных местах, и, когда удалились на приличное расстояние, завел разговор весьма странный, будучи уверенным, что Шабанов ничего не помнит.
— Я знаком с историей болезни, Герман, а также со всей историей, что с вами приключилась, — начал он тоном священника, усмиряющего гордыню в своем прихожанине. — И должен сказать, дело складывается не в вашу пользу. Есть много обстоятельств, которые невозможно преодолеть. К сожалению, традиционная медицина не способна ответить на некоторые важные вопросы бытового плана… Вы понимаете, о чем я говорю?
— Продолжайте, — благосклонно разрешил Шабанов.
