– Ни черта она не видела, – взорвался Ласточкин, – старая полуслепая тетеря! Знаю я цену этим свидетельским показаниям; блин, слава богу, достаточно я в полиции дерьмо хлебал! Иной соврет, просто чтобы весу придать в собственных глазах, а потом в лицо тебе смеется: товарищ опер, что же вы мне поверили? Или попадется какая-нибудь дура-фантазерка, которой вечно все чудится и которая всегда все предчувствует – у нее, видите ли, интуиция, а сама не видит, что собственный муж спит с соседкой! Что твоя свидетельница видела? Незнакомый человек, который бегом спускался по лестнице откуда-то сверху. Откуда? Из квартиры Насти Караваевой? И с того ли вообще этажа? И в тот ли это было день? Может, она все перепутала и на самом деле это черт знает когда было!
– Но четверо человек, – упорно гнула я свою линию, – все-таки похожи на того, кого свидетельница видела! Владимир Берестов, поэт, Иван Судейкин, у которого беременная жена и который боится, как бы она не узнала о его шашнях, Аркадий Багратионов – мы сами с тобой видели, что это за тип, и Анатолий Березин с его не слишком впечатляющим алиби.
– А еще есть Маша Олейникова, которая по телефону открытым текстом грозилась убить свою подружку, – перебил меня Ласточкин, – и на нее, кстати, очень многие указывают как на возможную убийцу. Кроме того, мне покоя не дают слова Насти о том, что ее кто-то обманул. Может, в этом все и дело.
– Слушай, – медленно сказала я, – а она случайно не была беременна?
Мы поглядели друг на друга, и Ласточкин сел на телефон – вызванивать патологоанатома, который проводил вскрытие.
– Ну, что? – спросила я, когда мой напарник повесил трубку.
Капитан покачал головой.
– Нет. Твое предположение не подтвердилось.
– Что еще он сказал?
– То же, что мы уже знали. Удары беспорядочно наносились каким-то острым предметом типа ножа. Умерла она не сразу, а, судя по всему, только через несколько минут. Смерть наступила от внутреннего кровоизлияния. Вердикт Константина – действовал не профессионал, правша, судя по силе ударов, мужчина. Впрочем, он оговорился, что это могла быть и женщина в амоке, как он выразился.
– В состоянии ярости?
– Ну да.
Ласточкин сидел, хмурясь, и покусывал изнутри нижнюю губу.
– Вижу, тебе бы хотелось, чтобы это была Маша, – внезапно сказала я.
– А тебе – чтобы это оказался поэт, – усмехнулся он.
– Давай устроим перерыв, – предложила я. – Перекусим и выбросим это дело из головы. Слишком много людей, слишком много информации. Сразу и не разберешься.
Ласточкин кивнул и поднялся с места.
