Художник горько улыбается.
– Вы что, думаете, я продал ее? Нет. Она у меня.
– Дома?
– Да.
– Как она выглядит?
– Это портрет женщины.
– Дима, немедленно…
Но Дима уже скрылся за дверью.
– И когда вы поняли, что это Тициан, вы решили, что не станете отдавать картину Насте. Так?
– Ну, в общем, так. Поймите, я всю жизнь рисую. И когда я увидел эту вещь… Я не могу передать, что я почувствовал. Я бывал в музеях, да. Но когда вот так запросто, у меня дома… – Он умолкает и глядит куда-то перед собой. – Я был счастлив, – произносит он тихо.
– Тогда вы подменили картину, а Настя Караваева заметила это. – Ласточкин морщится. – Чем вы ее убили?
– Я не хотел ее убивать. Я хотел ей что-нибудь наплести, соврать… Но когда она стала угрожать, что вызовет полицию, я потерял голову. И убил ее.
– Чем?
Художник вытирает лицо.
– Я нередко ношу с собой этюдник… И все остальное тоже.
– Чем вы ее убили?
– Мастихином.
– Поясните, пожалуйста.
– Это такой специальный нож. Чтобы смешивать краски. Я вообще-то им редко пользуюсь. Но в этот раз…
Плохая шутка, и он сам понимает это.
– Где этот мастихин теперь?
– Я его выбросил в реку. Не думаете же вы, что я стал бы оставлять у себя нож, которым я убил человека.
– Отпечатки пальцев на ручке двери тоже вы стерли?
– Нет. Насколько помню, нет. Я ничего не стирал.
– Расскажите мне про Савелия Рытобора. Вы его убили?
– Я, – сконфуженно признается он. – Но я не хотел. Оказалось, он знал от Насти о ее подозрениях по поводу картины. Она ему сказала. Он догадался, в чем дело, и стал предлагать мне продать картину и поделить деньги. А я не хотел продавать Тициана. Он достался мне слишком дорогой ценой, и вообще… Словом, я не желал расставаться с ним. Даже если бы мне предложили миллион, я бы не пошел на это. Эти… толстые кошельки… что они понимают в нашем искусстве? Для них ведь это только способ вложения денег, не более того. Жалкие людишки.
Он сгорбился на стуле и глядел в пол. Ласточкин молчит. Попугаи на сейфе поднимают возню. За окнами – солнечный летний день.
– Когда я убил того старика лампой, – бормочет художник, – я как раз вспомнил об отпечатках и все вытер… Чтобы меня не могли найти. И потом, кому бы в голову пришло…
Ласточкин морщится.
– Подпишите протокол… Здесь и здесь.
Через минуту художника уведут.
А за окнами по-прежнему будет день, и Ласточкин пригласит в наш кабинет человека, который его очень интересует. Аркадия Багратионова.
– Наша беседа неофициальная, без протокола, и я хочу, чтобы вы знали это.
– Да-да… Хорошо.
– Может, вы все-таки расскажете мне правду? Вы ведь были у Насти в тот день, когда она умерла.
Багратионов отводит глаза.
– Это ведь вы стерли отпечатки пальцев с ручки двери?
– Я, – бормочет бизнесмен. – Просто… мы с ней до этого поссорились. И я приехал к ней… Хотел помириться. Открыл дверь…
– У вас был ключ?
– Был. Но, я думаю, это несущественно.
– Продолжайте.
– Я вошел… И увидел ее. Она лежала на ковре… Я думал, она мертвая… Попугай метался над ней и говорил, говорил без умолку… Он с ума меня сводил своей болтовней. Я заорал на него, не помня себя… Он испугался, заметался по комнате и в конце концов вылетел в окно. Я подошел к Насте, и тут она… Она захрипела. Она была еще жива…
– Она сказала что-нибудь?
– Да… «Помо… помоги… Он убил меня»… Я не знал, что мне делать. Я хотел как-то… перевязать раны, унять кровь… Но я не знал, за что приняться, с чего начать и вообще… И тут она перестала хрипеть. Я наклонился… Потрогал пульс, а он не бьется. Я звал ее, звал… Бесполезно. Я схватился за телефон, хотел… позвать вас… И сообразил, что этого нельзя делать. Произошло убийство. На кого удобнее всего повесить дело? Да на того, кто обнаружил труп. На меня… И мне стало страшно. Я… в общем, я стер все отпечатки и ушел, затворив дверь.
Ласточкин сощурился.
– По лестнице бежали, да? Спешили прочь?
– Да… А вам… рассказали? А, помню, старуха какая-то видела меня…
– Это совершенно несущественно. Вы свободны, Аркадий Тимофеевич… Можете идти.
– Спасибо, – говорит бизнесмен. И уходит.
После его ухода Ласточкин задумчиво смотрит в окно.
– А Березин-то был прав, – говорит он внезапно. – Помнишь, он сказал, что ее не могли убить из-за ее личной жизни? Мы тогда решили, он фантазирует, а он угодил точно в яблочко… Интересно, куда эта Марина Федоровна запропастилась?
Словно в ответ на его вопрос раздается стук в дверь.
– Войдите! – кричит Ласточкин.
И на пороге возникают трое: похожий на попугая Крокодиленко, Марина Федоровна с раскрасневшимся лицом и незнакомый мне худой блондин лет тридцати пяти в очках.
– Извините, – говорит Марина Федоровна, – я искала того человека… И забыла, где вы находитесь… Пришлось позвать на помощь Валентина Георгиевича.
– Как расследование, продвигается? – спрашивает председатель общества любителей попугаев.
– Уже закончено, – отвечает Ласточкин. – Благодарю вас от всей души. Кстати, кто это с вами?
Незнакомец, смущаясь, объясняет, что у него сын Николка… И попугай… Попугай влетел к ним в окно… А потом улетел. А Николка не может без попугая… Но если птица кому-то принадлежит…
