– Видите ли, Елизавета Владимировна, – сказал он, – многие художники имели привычку подписывать свои работы по-латыни, которая была в ту эпоху международным языком. Поэтому мы видим «Titianus», а не «Tiziano». Латинское «P» – это первая буква слова «pictor», пиктор, художник. Иногда также прибавлялось fecit, фецит, то есть сделал, написал, в смысле – написал эту картину. Все понятно?
– Теперь все, – ответил за меня элегантный Морозов.
– В самом деле? – прищурился Николай Сергеевич. – Кстати, чьим учеником был Тициан?
Все присутствующие опера порозовели – то ли от смущения, то ли по какой иной причине.
– Леонардо? – несмело спросил Тихомиров.
– Рубенса? – предположил Морозов.
Мы с Ласточкиным переглянулись.
– Вообще-то я читал, – промолвил мой напарник, поколебавшись, – что Тициан был учеником Джорджоне.
– Ну наконец-то! – воскликнул эксперт. – Раз уж вы не знаете даже таких элементарных вещей, поясню. Тициан – великий итальянский, вернее сказать, венецианский художник. Дата рождения точно неизвестна, где-то около одна тысяча четыреста восемьдесят восьмого года. Скончался в одна тысяча пятьсот семьдесят шестом году. Как видите, прожил он чрезвычайно долгую жизнь. Он очень много рисовал, был обласкан папами, французским королем Франциском Первым, а о правителях Испании я вообще молчу. Карл Пятый считал за честь подавать ему кисти, когда он работал. Картины Тициана находятся в Прадо, Уффици и Лувре, не говоря уже о множестве менее значительных галерей и, – он произнес следующие слова с едва заметным оттенком презрения, – частных коллекций. В нашем Эрмитаже только две его картины: «Кающаяся Мария Магдалина» и «Святой Себастьян». Третья картина – перед вами.
– Значит, это все-таки Тициан? – спросил Тихомиров.
– Насколько я могу судить, да, – ответил Николай Сергеевич. – Конечно, чтобы более точно определить это, потребуется тщательная экспертиза, но уже сейчас я могу, как специалист, уверенно сказать вам: да, это Тициан. Подлинный. – Он поправил очки и вонзил в полковника безжалостный взор. – Правда, чего я никак не могу понять – так это того, каким образом столь замечательная картина попала к вам.
– Видите ли, – вмешался Ласточкин, – дело в том, что…
Он рассказал эксперту историю Насти Караваевой. Николай Сергеевич в волнении подался вперед.
– Значит, это граф замазал картину? Боже мой! Теперь мне все совершенно ясно!
– А мне – нет, – упрямо сказал полковник. – Зачем он все-таки это сделал?
– Вы что, не понимаете? – поразился эксперт. – Это ведь было во время революции, поймите! Вы не знаете, как Феликс Юсупов вывез из России картины Ван Дейка, которые ему принадлежали? Нет? Он намалевал сверху какие-то акварели, и его беспрепятственно пропустили на границе. Точно так же поступил и граф Караваев. Он готовился бежать, очевидно, с семьей, и с этой целью замазал картину Тициана, а возможно, и не только ее одну. Но прежде, чем он успел уехать, его арестовали и расстреляли.
– Почему же его родные сохранили эту вещь именно как его работу? – спросила я. – Ведь они должны были знать, что там под верхним слоем находится Тициан!
– Может, он не успел им сказать об этом, – пожал плечами эксперт. – А может, они все знали, но боялись проговориться о том, что обладают таким сокровищем. Не забывайте, что за времена тогда были. Но, так или иначе, все только к лучшему. Картина поступит в Государственный музей, а мы…
– Минуточку, – вмешался Тихомиров, – ни о каком музее речи не идет. У убитой есть законный наследник, так что это его собственность. Кстати, вот и он!
В дверях показалась грузная фигура поэта, которого привел честно отрабатывающий свое повышение Славянский. Мы ввели Берестова в курс дела и объявили ему, что теперь он стал богатым человеком. Ибо Тицианы, как всем известно, на дороге не валяются.
– Это она и есть? – спросил Берестов, поворачиваясь к картине.
– Да, – довольно сухо ответил Николай Сергеевич. – Вы даже представить себе не можете, как вам повезло. Я знаю людей, которые многое бы отдали, чтобы только оказаться на вашем месте.
– Да ну? – хмыкнул поэт. – И что это за лахудра?
Эксперт вытаращил глаза.
– Простите? – пролепетал он.
– Я спрашиваю, что за лахудра тут изображена, – пояснил поэт.
– О! Ну, это еще не установлено… Лично я предлагаю назвать эту картину «Портрет незнакомки».
– Лично я, – вздохнул Берестов, – предпочел бы, чтобы эта картина сгорела синим пламенем.
На лице эксперта выступили красные пятна. Боюсь, я не смогу передать, с каким интересом присутствующие опера слушали этот ни с чем не сообразный диалог.
– Но п-почему? – заикаясь, спросил Николай Сергеевич.
– Потому, что тогда бы Настя была жива, – просто ответил Берестов. – И Жора Столетов, хороший мужик, не пошел бы гнить на нары. Так что пропади она пропадом, эта картина. Не хочу я ее видеть.
– Вы собираетесь ее продать? – с надеждой спросил эксперт.
– Нет. – Поэт почесал макушку и вздохнул. – Как вы думаете, в Пушкинском музее найдется место для этой штуки?
