— Шхакар... — точно заведенный, шептал он, шагая к морю по проторенной за десятилетие тропинке. — Ну да, помню его! Точно, помню! Хазг... Старый такой, седой, на шее шрам... Проклятье? Но я же его здесь ни разу не видел! Так откуда ж мне знать?
Пес трусил рядом, озабоченно поглядывал на хозяина и рад был бы помочь, да вот только не знал чем...
Серый жил в этих краях уже почти десять лет. Память так и не вернулась к нему, однако обузой приютившим его он не стал — научился ловить рыбу, кое-как справляться с неводами да немудреным бобыльим хозяйством. Когда его нашли, он не помнил ничего, совсем ничего — ни имени, ни возраста. На вид ему можно было дать лет сорок; волосы стали совершенно седыми, приобретя грязно-пепельный цвет. Правда, за прошедшие годы он и впрямь изменился мало, и, поскольку в деревне ховраров Серый появлялся редко, это как-то сразу бросалось в глаза. Телом он казался воином из воинов; ховрарский жупан-князь обрадовался было, решив, что попавший к нему в руки человек явно из Морского Народа, а значит — добрый ратник, да и парней научить сможет. Однако выяснилось, что меча держать Серый вообще не умеет. Если и был когда-то воином — всего умения лишился. Жупан плюнул, велел всыпать найденному дюжину плетей для острастки и гнать на все четыре стороны или, если тот хочет, оставить, но нарядить на работу...
Серый вышел на песок. Лениво катил прибой; море было спокойным и ровным; казалось, никогда не случается на нем ни бурь, ни ураганов. Заученными, вялыми движениями Серый принялся за работу, не переставая бормотать про себя имя убитого хазга.
Внезапно рыбак остановился. Прижал левую руку к сердцу и замер. Пес тревожно встрепенулся, вскочил, навострил уши, вопросительно глядя на хозяина.
— Болит что-то... вот здесь, — негромко пожаловался собаке человек, схватившись за грудь. — Болит сильно... И жжет, будто там огонь развели...
Пес тревожно заскулил. Прыгнул к Серому, лизнул в лицо — и во весь опор ринулся прочь, точно преследуя ускользающую добычу. Рыбак оторопело глядел ему вслед.
Но боль, как видно, не отступала, напротив, становилась сильнее. Серый сполз на песок, по-прежнему прижимая ладонь к сердцу. Он застонал — тихо, сдавленно, сквозь зубы.
— Жжет... — вырвалось сквозь сжатые губы.
Небо темнело, с разных сторон наплывали тучи — громадные небесные поля, на которых, как верили хегги, боги сеют хлеб, а дождь идет, когда боги поливают всходы...
Серый напрягся, застонал уже в голос, встал. Шатаясь, подошел к самой воде.
— Я проклинаю тебя! — выкрикнул он, грозя кулаком необозримому и необорному простору. — Это ты мучаешь меня, я знаю! Но больше я не доставлю тебе этой радости! Зови своих рыб и раков, я больше не могу, я весь горю изнутри!
С этими словами он ринулся прямо в волны. Миг — и вода накрыла его с головой.
Послышался звонкий, заливистый лай. Миг спустя на берег вылетел пес, а за ним, отдуваясь и бранясь на чем свет стоит, подлетая в седле, скакал толстяк Миллог. Пес и всадник замерли, глядя на четкую цепочку свежих следов, что вела прямо в океан...
Враз поникнув, собака села у воды, задрала морду и завыла.
— Утопился никак... — прошептал толстый сборщик податей. — Лицо его побелело. — Боги превеликие, я же последний, кто с самоубийцей говорил! — Его затрясло. — Спасибо, спасибо тебе, песик... — Дрожащими руками Миллог бросил псу кусок вяленого мяса, но тот даже не повернул головы. — Так бы не узнал и сгинул бы... лихоманка бы одолела, трясучая да костоломка. .. А теперь, ежели вдруг тело на берег выбросит... а я его закопаю... беда стороной и обойдет. Ну же, песик, давай, давай, нам теперь хозяина твоего искать... Ты уж прости меня, дурака, спасти ведь ты меня хотел, умница, до конца дней твоих тебя кормить буду и никакой работой донимать не стану...
Пес, словно поняв, что ему говорят, внезапно перестал выть, вскочил и побежал вдоль берега. Пыхтя, толстяк повернул коня и поскакал следом.
Южное солнце припекало. Здесь, на границах Великого Харада, было куда жарче, чем в Гондоре, где горы и Андуин Великий все же защищали земли от засухи. Фарнаку пришлось повозиться, подбирая для своих гостей подходящее облачение.
— В доспехах тут ходить хоть и тяжело, но снимать их я вам все же не советовал. Всякое бывает... А в полдень на улицу лучше и вовсе не высовываться. Жизнь тут в основном по утрам да вече-рам, а в жару все прячутся, — наставлял друзей старый тан.
Гномам и впрямь пришлось нелегко под яростными лучами светила, а вот Эовин — хоть бы что. Лицо и руки девушки тотчас покрылись густым загаром; быстро она освоилась на «драконе», бородатые морские скитальцы, что ни вечер, требовали ее песен, позабросив на время собственные кровожадные баллады. И Эовин послушно пела, встав на носу, заложив руки за спину и смешно, точно галчонок, вытянув от усердия шею. Однако никто и не думал смеяться, потому что пела она действительно хорошо, от сердца. Отчаянные рубаки Фарнака звучно колотили рукоятками мечей по закрепленным с внутренней стороны бортов щитам в знак одобрения.
