Но ветер прояснил Нине голову и остудил тело. Она вспомнила, где видела тот знак. Видать, Митрон амулет у Никанора украл. А убийца не обратил внимания на фибулу, значит, не нужна она ему. За что же он убил Митрона, да еще и так жестоко?
В висках заломило, захотелось сжаться, растаять морской пеной, не знать и не думать о том, что убийца рядом и продолжает губить людей.
Первой мыслью было найти Кристиано да рассказать ему. Только где его искать теперь? До вечера он, верно, к Гликерии и не придет. Да и не надо ей лишний раз с Кристиано встречаться, раз уже и Гликерия углядела, что Нинино сердце к нему тянется. Спасать жениха надо! А для этого сперва разузнать, кому принадлежит амулет. Уж это выяснить в родном городе Нине всяко проще будет, чем чужеземцу. К Феодору бы пойти, только знак, видать, воинский. Надо спросить у тех, кто имеет дело с оружием да с воинами. Да станет ли кто с ней, женщиной, разговаривать о таком?
Подумав, Нина поспешила к ипподрому. Надо узнать у Стефана – может, видел он такой узор или хоть подскажет, кого расспросить. На ипподроме, верно, все знают про воинские отличия и знаки.
Добравшись до высокой круговой стены, Нина отыскала среди кустов цветущей жимолости и акаций дверь, через которую ее приводил Галактион.
Постучала. Дверь открыл Захар. Нина убрала мафорий с лица, и лицо конюха помрачнело:
– Опять ты? Убирайся отсюда. Женщинам тут шляться не положено.
– Ты, Захар, разве батюшкой мне решил назваться? Или братом старшим? А ежели нет, то не тебе говорить, что мне положено, а что нет. Я к почтенному Стефану пришла. Дело к нему есть. Так что, сделай милость, дай мне пройти, – Нина говорила ровно, негромко. Но нутро ее все еще дрожало, как будто туда снега с горных вершин насыпали. Ни согреться, ни отдышаться.
Захар шагнул к ней:
– Сюда бабы с одним только делом приходят. А ты для того дела старовата уже. Убирайся, пока…
– Захар, – голос Стефана за его спиной прозвучал негромко, но грозно. Позади старшего конюха таращил глаза Галактион.
Захар обернулся, открыл было рот, но промолчал. Бросил мрачный взгляд на Нину и, подхватив какие-то веревки со стоящей рядом бадьи, направился вглубь переходов.
Стефан молча смотрел на аптекаршу. Сделал шаг назад, позволяя ей войти.
Нина прошмыгнула в дверь.
– Ты, Нина, говори, с чем пришла. Лицо у тебя белое, что у нашего Аргинефиса шкура. Что случилось?
Нина дрожащими руками достала из корзинки холодящий пальцы амулет, протянула Стефану. Он посмотрел, прищурясь, взял в руки. Ответил не сразу:
– Знак сарацинский. Видел я его где-то, но не припомню сейчас. Зачем он тебе?
– Мне надо найти человека, у которого такой знак есть. Или того, кто знает, где такого человека найти можно.
Галактион протянул руку:
– Позволь, почтенный Стефан, и мне взглянуть.
Он разглядывал небольшую вещицу внимательно, водил пальцем по узору на кругляшке.
– Это щит, поверх меча положенный, на щите узор какой-то. Похоже на горы, да? – Он поднял глаза на Нину.
Она взяла амулет у него из руки.
– Похоже на горы. Да только горы вокруг все не исходить.
Повернулась опять к Стефану:
– Помоги, почтенный, подскажи, кто может знать про этот амулет. Знак-то, верно, воинский. Я знаю, немало у нас сарацин и арабов осело. Кого в плен брали, кто от своих же бежал. Мне бы среди них найти знающего человека.
Стефан поднял брови:
– Не женским делом ты занимаешься. Не стоит почтенной вдове по ипподрому шастать да воинов расспрашивать. Уходи, пока и правда беды какой не приключилось.
Нина схватила его за руку:
– Молю тебя, почтенный. Разве пришла бы я сюда, если бы не беда? Нет у меня ни отца, ни мужа – сама, как могу, пробиваюсь. К кому же мне обратиться за советом? Не оставь в беде, без твоей помощи мне не справиться, – она едва не застонала от отчаяния.
Помолчав, старший конюх наконец произнес:
– У нас на ипподроме есть один знающий старец из сарацинов. Он давно уже здесь. Сперва рабом был, потом крестился да остался при ипподроме. Стар уже, но лучше его никто у нас не может упряжь поправить, – он повернулся к парню. – Галактион, проводи-ка Нину к Ефиму. Может, он что подскажет. А потом выпроводи ее подобру-поздорову. Не дело это – женщине здесь околачиваться.
Ипподром был огромен. Нина и представить не могла, сколько разных мастерских приписано к нему. Стена с трибунами окружала площадь-арену, по которой мчались в дни гонок колесницы. В центре этой площади, как хребет сказочного крылатого змея, красовались колонны и статуи. Сторона, что смотрит на церковь Святых Сергия и Вакха, закруглялась сфендоном. А на северной стороне, над двенадцатью воротами Карцереса, через которые колесницы проезжали на ипподром в дни празднеств и гонок, сияли на солнце застывшие в бронзе кони.
Под скамьями для зрителей, выстроенными амфитеатром, чего только не было. Где-то чинили колесницы, где-то шили сбрую и попоны, там стучали молотки, тут раздавалось жужжание пилы. Из-под подземных переходов под самой ареной показались разухабистые гомонящие мастера, тащившие за собой какие-то балки и веревки. Нина даже шарахнулась от них – не зашибли бы!
