– Ты в своем уме, Аглая? Если он разъярится, так тебе бежать надо. А ты так спокойно говоришь, как будто так все и должно быть. Ты ребенка-то пожалей.
– А что мне делать прикажешь? Мы так и живем. Напьется, буянит, меня колотит. Но сегодня он уже меня бить не будет.
– Говорила я тебе – иди к эпарху! Жалобу на мужа подай.
– Я ходила, а меня прогнали. Сказали, чтобы с мужем сама дела улаживала. Вот видишь, улаживаю, – горько усмехнулась она. Глаза ее были сухи уже. На бледной щеке наливались краской следы побоев.
– Дай-ка я тебя посмотрю да ушибы твои намажу. – Нина сунулась в корзинку.
– Не надо. Он не сильно бил в этот раз. Так, по щекам немного. Да тунику вот разодрал. А так-то и хуже бывало.
– Так ты ж голосила, будто убивают…
– Так он затем и бьет, чтоб голосила да рыдала. Как слезы увидит, так и успокаивается. Он, когда пьян, и бьет слабее, и жалеет больше.
Нина лишь головой покачала ошарашенно, отдала матери малыша.
– Я тебе и раньше говорила, и сейчас скажу. В монастырь иди, в их ксенодохион[59]. Там уж всяко лучше будет, чем ждать, пока он покалечит тебя.
– Ты зачем пришла-то? – Аглая бросила на Нину сердитый взгляд.
Нина вздохнула:
– Помощи у тебя просить пришла. Мне надо с Дарией поговорить. А в лупанарий соваться мне совсем нельзя. Ариста меня живой не выпустит. Может, ты дочку вызовешь? Скажешь, что отец приболел. Или еще что. Пусть она выйдет, я с ней поговорить должна. Я тебе хорошо заплачу, Аглая.
– Вот еще! Не дело ты надумала, Нина. Не собираюсь я с тобой в ночи в лупанарий идти. Да нас самих за гулящих примут. Утром сходим.
– Не примут нас за гулящих. В наши годы мы в лупанарии разве что убиральщицами работать можем. И мы туда с провожатым доберемся – вон, соседу твоему заплатим. А обратно от лупанария я тебе носилки найму, довезут как патрикию. Выручи, Аглая! Ты и дочь заодно повидаешь. Мне Аристе на глаза попадаться нельзя, охранники сразу донесут, что я пришла. А Дарию к матери вызовут – матери грех отказать.
– Да зачем тебе Дария на ночь глядя понадобилась?! До утра подожди.
Нина, устав уже от всех приключений, повысила голос:
– Я тебе никогда в помощи не отказывала, не откажи и ты! Если со мной не пойдешь, смерть моя будет на твоей совести. И не только моя.
– Да окстись! Чего это ты о смерти заговорила? Ты в своем уме? – Аглая всмотрелась Нине в лицо. – Ты прямо бледная вся, Нина. И куда я мальца дену?
– Богородицей заклинаю, вызови мне Дарию! Каждая минута на счету. Корабль, может, поутру отплывать уже будет. Я же не знаю, где искать, в аптеку мне нельзя… – Нина бормотала, опускаясь обратно на скамью, склоняя лицо к коленям.
– Ох, Господи прости! Совсем ты не в себе. Хорошо, пойдем. Только не вздумай никому потом рассказывать, что я с тобой к Дарии в ночи бегала.
Аглая набросила старую столу, увязала быстро волосы, набросила короткий мафорий на голову. Пацаненка укутала куском ткани, подсадила на спину себе, подвязала. Он вцепился ручками в одежду матери, положил голову на спину. Женщины торопливо вышли из дома.
Сосед сидел на крыльце, его туника белела в сумерках.
Нина обратилась к нему:
– Почтенный, сделай милость, проводи нас до Мезы. Аглая боится дома оставаться, у меня в аптеке переночует. Я тебе заплачу.
Детина пружинисто поднялся, буркнул что-то, соглашаясь. Втроем они поспешили в сторону главной улицы города. Сосед шел размашисто, быстро, изредка взглядывая на Аглаю. Видя, что та устала, остановился, забрал мальчика у нее со спины, посадил себе на шею. Тот, сперва напугавшись, вскоре уже вертел головой, едва не подпрыгивая на радостях. Аглая с благодарностью взглянула на соседа, смущенно поблагодарила.
Нина чуть поотстала. Мысли в ее голове бродили мрачные, горькие.
У Мезы, поблагодарив и отпустив провожатого, женщины направились к лупанарию проулками. Мальчишка уснул на спине у матери. Она запыхалась. Пацан вроде худой и мелкий, а все же тяжесть.
На подходе к веселому дому Аглая отвязала мальца, передала Нине. Тот захныкал было, но испуганно замолчал, когда мать на него сердито шикнула. Они подошли к глухой высокой калитке, ведущей в окруженный каменной стеной атриум лупанария. Нина скрылась в тени между домов, а Аглая постучала. Открылось низкое окошко, выглянула немая старуха-служанка.
Аглая принялась просить вызвать к ней Дарию. Старуха мотала головой, мычала сердито. Аглая плела про дочь, про прихворнувшего отца. Немая охранница фыркнула, прикрыла окошко. Нина бесшумно подошла, стараясь не попасться старухе на глаза. Тайком вложила в руку Аглаи милиарисий. Та толкнула створку, показала его старухе. Сгорбленная стражница проворно выхватила блеснувшую в свете луны монету, Аглая даже охнуть не успела. Окошко захлопнулось.
Аглая в растерянности потопталась у калитки. Отступила в тень, к Нине. Шепотом начала ей выговаривать, что зря она тащила ее в такую даль, все равно ничего не получится. Что Дария ее уже и за мать не считает, отца ни во что не ставит. Все равно не выйдет к ней, не нужны они ей боле.
