Якоб выронил очередную тетрадь. То, о чём он читал, было слишком близко, слишком понятно ему, и оттого ужасало. Он бродил по комнате, пытаясь восстановить дыхание, отогнать зарождающуюся паническую атаку. Старая травма, перемкнувшая что-то в его разуме, открывшая двери, которые он не хотел бы открывать, напомнила о себе. Неужели и Джонатан видел, чувствовал так же?.. Но разве такое было возможно?.. Войник привык думать, что он такой один. Что ему не с кем толком обсудить увиденное. И всё же этот человек – старый хранитель кольца – пытался поделиться с ним чем-то сквозь разделявший их век.
Яша достал перстень, выложил на стол, поверх дневников. Он не ошибся – зарисовки кольца встречались ему на страницах. Двухвостый пёс, иногда – как на печати, иногда один или в обществе другого пса, обычного.
Якоб сглотнул, вспомнив собаку, каким-то образом пробравшуюся на выставку в Пушкинском. И другого пса – в «Метрополе». Но на последних строках он вспомнил и другой эпизод – то, как изменился Жорик в парке, когда на Войника напали. Ротвейлер буквально осатанел, словно… словно в него вселился кто-то… или
Войник перевернул страницу и резко выдохнул. Карнаган сделал несколько зарисовок женского силуэта, сопровождавшего некоторые из его записей. Женщина в огне. Женщина на фоне ступенчатой пирамиды. Женщина во мраке, протягивающая руку. Женщина в окружении псов. Но этот рисунок, отчётливый, лишь чуть смазанный неумолимым временем, был портретом. И это лицо Якоб хорошо знал.
– Таа Нефертари… – невольно повторил он вслух, скользя кончиком пальца по вязи букв.
Что Джонатан знал о ней? Он бежал от мёртвой колдуньи или всё же пытался договориться с ней?..
