Колыбельная полностью

И я подхожу к ней, обнимаю её и говорю: поначалу новые хозяева делают вид, что не смотрят на пол в гостиной. То есть особенно не приглядываются. Не тогда, когда смотрят дом в первый раз. И не тогда, когда перевозят вещи. Они измеряют комнаты, распоряжаются, куда ставить диваны и пианино, распаковывают коробки, и во всей этой суете у них не находится времени, чтобы посмотреть на пол в гостиной. Они делают вид.

Элен наклоняется к Патрику. У неё изо рта течёт кровь. Руки у неё слабеют, и маленькие пальчики сыплются на пол.

Сейчас я останусь один. Это моя жизнь. И я даю себе слово, что — не важно, где и когда — я найду Устрицу с Моной.

Что хорошо — это займёт меньше минуты.

Это старая песенка про зверей, которые ложатся спать. Песенка грустная и сентиментальная, и лицо у меня горит от окисленного гемоглобина, когда я читаю стихотворение вслух под яркой лампой дневного света, держа в объятиях обмякшее тело Элен, прислонившись спиной к стальному ящику. Патрик, испачканный моей кровью, испачканный её кровью. Её губы слегка приоткрыты, её сверкающие зубы — настоящие бриллианты.

Её звали Элен Гувер Бойль. У неё были голубые глаза.

Моя работа — подмечать все детали. Оставаться бесстрастным наблюдателем. Моя работа — не в том, чтобы чувствовать. Моя работа — писать репортажи.

Это называлось «баюльной песней». В некоторых древних культурах её пели детям во время голода или засухи. Или когда племя так разрасталось, что уже не могло прокормиться на своей земле. Её пели воинам, изувеченным в битве, и смертельно больным — всем, кому лучше было бы умереть. Чтобы унять их боль и избавить от мук.

Это — колыбельная.

Я говорю: всё будет хорошо. Я сжимаю Элен в объятиях, укачиваю, как ребёнка, и говорю ей: теперь отдыхай. Спи. Я говорю ей: всё будет хорошо.

Когда мне было двадцать, я женился на женщине по имени Джина Динджи и думал, что это теперь моя жизнь. Навсегда. Через год у нас родилась дочка, и я думал, что это теперь моя жизнь. Навсегда. Потом Джины и Катрин не стало. А я сбежал и стал Карлом Стрейтором. Я стал журналистом. И это была моя жизнь на протяжении двадцати лет.

А потом… вы уже знаете, что случилось потом.

Я не знаю, сколько времени я держал в объятиях Элен Гувер Бойль. А потом это была уже не она, а просто мёртвое тело. Кровь у неё давно уже не текла. Но зато осколки Патрика у неё в руках оттаяли и начали кровоточить.

Потом снаружи раздались шаги, и дверь в палате № 131 открылась.

Я так и сижу на полу, обнимая мёртвых Элен и Патрика, и дверь открывается, и в палату заходит седой коп-ирландец.

Сержант.

И я говорю: пожалуйста. Пожалуйста, посадите меня в тюрьму. Я признаю свою вину. Во всём признаюсь, во всём. Я убил жену. Я убил своего ребёнка. Я — Вальтруда Вагнер, Ангел смерти. Убейте меня, чтобы мы с Элен опять были вместе.

И Сержант говорит:

— Надо скорей убираться отсюда. — Он проходит через палату к стальному ящику. Достаёт из кармана блокнот, что-то пишет, вырывает листок и протягивает его мне.

Его морщинистая рука вся в родинках. Волосы на руке тоже седые. Ногти — жёлтые и заскорузлые.

«Простите меня, но я не могу больше жить, — написано на листке. — Я иду к сыну. Теперь мы вместе».

Это почерк Элен. Тот же почерк, что и в её ежедневнике, в гримуаре.

Подписано: «Элен Гувер Бойль», её почерком.