Потом Кириллу не раз придется петь эти слова, и всегда у него будут холодеть руки и щеки. Но в первый раз, у костра, нервный холод обжег его так, что остановилось дыхание.
Лица были оранжевыми от огня, а огонь был как флаг "Капитана Гранта" на штормовом ветру.
Митька приткнулся к Кириллу и положил ему на колени кудлатую голову. Замер.
Дед резче ударил по струнам и закончил последний куплет:
И опять тихо сделалось. Даже неяркий желтый месяц опустился к самой земле и слушал тишину, похожую на эхо песни.
– Вот это колыбельная! – шепотом сказал Юрка Кнопов.
– Откуда она? – спросил Саня.
– Издалека, – сказал Дед. – Я слышал ее в комсомольском лагере под Петрозаводском, давно еще. Но и там не знали, кто ее сочинил.
"Это почти про нас, – подумал Кирилл. – Как мы сегодня… Не совсем про нас, но похоже…"
Дед сидел, задумавшись и поглаживая гитару, как добрую собаку. "Он больше всех боялся сегодня, – подумал Кирилл. – Во-первых, за весь экипаж, во-вторых, за своего Митьку, который был впереди… Митька заслужил такую колыбельную…"
– А почему… – начал Кирилл и замолчал. Он хотел спросить, почему Дед не пел эту песню раньше. Не спросил, понял. Надо было иметь право на такую песню.
Теперь они имели это право.
– Давай еще раз, – попросил Кирилл.
– Что ж, давай, – просто и охотно сказал Дед.
Кирилл сел с ним рядом. Он не чувствовал ни капельки смущенья, никакой нерешительности, он хотел петь. Он сейчас словно целиком состоял из этой песни. Два голоса – глуховатый и ясный – слились в первой фразе:
Юрки, сидевшие рядом, еще плотнее придвинулись друг к другу.
– Так… Просто песня, – сказал Кирилл Женьке, когда они шли от оврага после встречи с Чирком. – А почему ты спрашиваешь?
– Она незнакомая какая-то. И хорошая… Ты ее поешь хорошо.
Вот сейчас Кирилл почему-то смутился, хотя Женька не первый раз хвалила его пение. И от смущения заговорил сердито:
– Ты, смотри, не вздумай болтнуть про Чирка.
– Не вздумаю, – рассеянно сказала Женька. – А ты не притворяйся суровым, ты не такой.
– А какой? – растерянно спросил Кирилл.
– Ну… я не знаю.
– Не знаешь, а влюбилась в третьем классе, – пробормотал Кирилл. Он хотел быть язвительным, но, кажется, покраснел.
– В третьем классе все было проще, – серьезно проговорила Женька. – В третьем классе ты пел песни про Чебурашку, а не такие, как эта… "Колыбельная".
– Это песня про то, как люди боятся, – вдруг сказал Кирилл. – Знаешь, бывает так: ветер, огонь, гроза. Люди боятся, но идут.
– Куда?
– "Куда"… – усмехнулся Кирилл. – Куда надо. Ясно, что не кошельки таскать!
– Ну вот, – огорченно сказала Женька. – Сам заступился за Чиркова, а теперь…
– А я не про него…
– А про кого?
– Вообще…
– Странный ты, Кирилл.
– Почему?
– Не знаю… Ты похож на Тиля Уленшпигеля.
– Перегрелась ты на солнышке, – сказал Кирилл и представил себя со стороны, как в зеркале.
– Нет, в самом деле. Такой же худой, и волосы… И… какой-то отчаянный. У тебя тоже пепел стучит в сердце?
– Да ну тебя, – пробормотал Кирилл и от большого смущения брякнул: – Ничего у меня не стучит. Урчит только – в животе от голода.
Тут же он понял, что сморозил глупость, и торопливо проговорил:
– По-моему, это ты отчаянная. Так носишься на велосипеде. Я даже не думал, что ты так можешь.
– Что ты! – обрадованно сказала Женька. – Это я с перепугу. Знаешь, как я перетрусила, когда в овраг скатывались!
– Ну вот, – сказал Кирилл. – Значит, эта песня и про тебя… Ну, пока…
Они стояли на углу улиц Грибоедова и Мичурина, и надо было расходиться.
