городи чепуху, любезный! "Педагогично, непедагогично"! Я прекрасно знаю, что отбирать портфели и обшаривать карманы – это бред. И что нельзя с бухты-барахты называть человека вором! Но согласись, что и ты держал себя не лучшим образом! Еву Петровну возмутил больше всего твой тон.
– Когда не к чему придраться, придираются к тону, – объяснил Кирилл. – Стоит открыть рот, как уже говорят, что грубишь… Начинаешь доказывать, что нет никакой грубости, а тебе сразу: "Ах, ты еще и споришь!"
– Ну, это бывает иногда, но все-таки…
– Папа, – перебил Кирилл, – тебе сколько было лет, когда у тебя первый раз отобрали портфель и послали тебя за родителями?
– Что?.. Да, было… Девять лет. В третьем классе.
– И что ты делал?
Петр Евгеньевич отпустил подтяжки, и они щелкнули его по плечам.
– Что я делал… Плакал, кажется.
– И я раньше плакал, – сказал Кирилл и встал. – Видишь, папа, в чем дело: я плакал и был хороший. А сейчас я научился не плакать… если даже хочется… Но я не виноват, это виновата зеленая обезьяна.
Петр Евгеньевич изумленно уставился на сына.
– Какая… обезьяна? Это ты про Еву Петровну?
Кирилл с хохотом рухнул на диван.
– Ой, мамочки!.. При чем здесь Ева Петровна! Это шутка такая… Ой, слышала бы она!
Нахохотавшись, он вскочил, подошел к отцу сзади и повис у него на плечах.
– Смотри, я скоро с тебя ростом буду.
– Рост линейной величины сам по себе не есть признак роста качества. Проще говоря, велика Федора… – ответствовал Петр Евгеньевич. – Кстати, почему ты уходишь от серьезного разговора?
– Разве я ухожу? – удивился Кирилл. – Я как раз хотел…
– Да? А что хотел-то?
– Хотел спросить: как ты думаешь, почему наша Ева Петровна такая?
– Какая "такая"? В общем-то обыкновенная. Ты слишком сурово на нее смотришь.
– Ага. Ты ещё скажи: "Какое ты имеешь право обсуждать взрослого человека?" А как жить, чтобы не обсуждать? Всё равно обсуждается – не вслух, так в голове. Мозги-то не выключишь.
– Видишь ли, Кир… Обсуждать и судить – разные вещи. Чтобы судить, надо понимать. Ты пробовал понять эту Еву Петровну – устающую каждый день в школе, издёрганную семейными хлопотами? Возможно, не очень здоровую. И тем не менее работающую с полной отдачей. Ради вас.
– Ради нас? А нас она спросила, надо ли нам это?
– Подожди. Я сегодня с ней беседовал и вижу: она искренне убеждена, что поступает правильно, она отдаёт своей работе массу сил. А то, что она не всегда вас понимает, ну что ж…
– Вот видишь! Она не понимает, а мы должны, да?!
– Дорогой мой Кирилл, – медленно сказал отец, и Кириллу вдруг вспомнилась Зоя Алексеевна. – Человеческие отношения – это ведь не рынок, где торговля и обмен товарами: ты мне дал столько, я тебе за это столько… Нельзя так мерить – ты проявил столько понимания, и я тебе отмерю равную дозу. И с добротой так нельзя. И тем более с обидами. Чем лучше человек, тем добрее он к другим и тем больше понимает других людей. Потому что он такой, а не потому, что ждёт платы за доброту… Кир, ты сейчас не спорь, ты просто подумай.
– Ладно, – вздохнул Кирилл.
Отец обнял его за плечи.
– Ты пока дерёшься со злом по-мушкетёрски. А нельзя ведь всё в жизни решать как в бою на шпагах. Человеческое понимание – то, если хочешь, тоже оружие в борьбе за справедливость… Если ты постараешься поглубже взглянуть на Еву Петровну, может быть, и она станет добрее.
– Ага… Папа… – сказал Кирилл. – Дело-то не во мне. Дело в Чирке. Поймет ли Ева Петровна его?
– Ну… не всё решается сразу и просто , – проговорил Пётр Евгеньевич. – Утро всегда мудренее. Засиделись мы…
– Ага… Папа! Но ведь не с каждым можно так, "с пониманием". У меня ещё серьёзный вопрос.
– Ну, давай.
– Ты, когда служил на границе, изучал всякие приемы? Самбо там, каратэ и всякое такое?
– Ну… да. Нас учили.
– А почему ты мне никогда не показывал?
– Да потому, что это не игрушки… Тебе зачем?
– А если привяжется вот такой Дыба…
Отец грустно и внимательно посмотрел на Кирилла.
– От того, что ты выучишь самбо, Дыбы не исчезнут. Они тоже выучат приемы и приспособятся.
– Я понимаю, – согласился Кирилл. – Но я же не вообще, а если… вдруг он полезет.
– Ладно, кое-что покажу, – сказал отец. – Не все, конечно. Есть приемы, которые показывать я просто не имею права… Да и позабыл, по правде говоря.
– Сейчас покажешь?
– Надеюсь, тебе не грозит немедленное нападение?
– Немедленное не грозит…
– Ну и прекрасно. Тем более что ты, по-моему, еще не брался за уроки. Ты об этом думаешь?
– Не-а, – честно сказал Кирилл. И отправился спать.
Он тоже устал ужасно. Он словно тащил на плечах весь прошедший день – громадный, тяжелый, печальный и радостный.
Но все-таки у Кирилла хватило сил зайти посмотреть на Антошку.
– Тише, – сказала мама. – Он только уснул.
Она уложила Антошку, впервые не спеленав ему руки. Антошка спал, закинув к голове крошечные сжатые кулачки. Его реденькие светлые брови были сурово сведены. Что ему снилось, что его, кроху, тревожило?
Каждое утро Кирилл просыпался с тревогой: не кончилось ли ночью лето? Он понимал, что осень вот-вот возьмет свое, но все-таки думал: "Пусть еще немножко будет тепло. Хотя бы денек…"
