Колыбельная для ночницы полностью

Потоптавшись в сенях, Зося всё же решилась пройти дальше. Не торчать же здесь столбом, ожидая приглашения.

Может вернёшься? — скользнула в голове непрошенная мысль. Какое-то неясное предчувствие, слабый намёк на возможные неприятности попытались удержать девушку от следующего шага, но она предпочла этого не заметить.

Зря что ли потратила столько времени, добираясь в Патрикевичи? Да и Петьке обещала.

День выдался солнечный, яркий — июнь только-только набирал силу. А в доме было сумрачно и прохладно. И пахло как из погреба — отсыревшей древесиной и немного плесенью.

Зося остановилась у порожка, тщетно выискивая глазами хозяйку.

— Филонида Паисьевна. Где вы? — собственный голос прозвучал жалко и испуганно.

Что творит эта бабка? Неужели и правда выжила из ума?

Позади проскрипела дверь, отсекая возможность к отступлению, за печкой послышалась возня и встревоженный свист.

— Филонида Паисьевна! С вами всё хорошо? — проговорила Зося в пустоту, а потом ей на затылок легла чья-то рука!

Прикосновение холодных пальцев отдалось в голове вспышкой боли, и всё вокруг заплыло чернотой. Зося не смогла повернуться, не смогла сбросить руку-прилипалу.

В зависшей мути послышался звук чьих-то шагов, недовольное бормотание, упрёки. Кто-то засмеялся — зло, неприятно. А потом заспорили два голоса — на повышенных тонах, перебивая друг друга…

— Вот же принесло тебя не ко времени, дэвонька. Просыпайся, ну! Открывай глаза. Да ты слышишь меня? Дэвонька! Приподнимись, я помогу. Вот так, вот добра. Выпей водички, я на репейнике настояла. Глотни, не противься. Вот так.

— Что… случилось? — выдохнула Зося, пытаясь отвести от себя стакан с горьковатой жидкостью.

— Да уж случилось… — бабка Филонида осторожно подвела её к лавке, помогла присесть, подложила под спину вышитую думку.

В комнатке было светло, белые занавесочки трепетали от лёгкого свежего ветерка, солнечный свет ломтями лежал на пёстрых половичках, из корзинки на столе выглядывали румяные булочки. Всё это настолько не походило на прежнюю картинку, что Зося молча смотрела по сторонам, не в состоянии подобрать слов для вопросов. — Не ко времени ты зашла. Не надо было. Углядела, небось, курнелю-то? Она подманила?

— Сорока с лисьим хвостом? Я её видела… Только никто меня не подманивал. Я сама приехала. По делу! — память, наконец, полностью прояснилась, и Зося почти смогла стряхнуть с себя тягостное ощущение чужого прикосновения.

— По делу… Небось, за тех свиристелок волнуешься? — бабка Филонида снова протянула стакан, но Зося жестом показала, что пить не будет.

— Вы помните нас? Ведь пять лет прошло!

— Помню, конечно. У меня гости редко бывают.

— Но вы же знахарка? Корнеич рассказывал, что лечите людей.

— Приходилось и лечить. В помощи никому не отказывала. А вот тебя вылечить не смогу. Болит голова-то?

— Да нет. Подкруживается еще немного. А в остальном я нормально себя чувствую.

— Не поняла, значит, ничего? Не ощутила?

— Что, простите? — всё-таки Зосе трудновато было сосредоточиться. — Что я должна была ощутить?

— Да страту, потерю. Говорю же — не в добрый час ты ко мне заглянула.

— Какую потерю? — Зося поискала глазами сумочку. — Вы про деньги? Про карточку?

— Да что те деньги, — отмахнулась бабка. — Похуже потеря-то, дэвонька. Дзядкін (дедкин, бел.) след у тебя из души выкрали. Память рода. Говорила же — не смотри на курнелю! Не выдавай себя!

— Я ничего не понимаю! — Зося поморщилась и потёрла виски. За время работы над диссертацией она изучила много литературы, но про дзядкін след слышала впервые. — Объясните, Филонида Паисьевна!

— Объяснить то нетрудно, да только толку в том! — бабка с сожалением посмотрела на Зосю, покачала головой. — Поесть тебе надо. Кожа бледнее извёстки. Молока тебе налью. И булку бери, маслом намазывай, вареньем.

Молоко обнаружилось в кувшине, рядом с корзинкой сдобы. Варенье — в баночке, масло — на блюдце.

— Что сидишь? Угощайся! У меня всё своё!

Пошатываясь, Зося подошла к столу, пригубила холодное сладковатое молоко, отщипнула кусочек от булки.

— Вот и молодец! — похвалила бабка, отливая немного из кувшина в щербатое блюдечко. Покрошив следом и булку, отнесла месиво к печке, задвинула поглубже в подпечье.

— Это для кошки? — Зося равнодушно следила за её действиями.

— Для цвыркуна. Он любит молочко.

Зося не поинтересовалась — кто такой цвыркун, её волновали сейчас совсем иные вещи. Прекрасно понимая это, бабка Филонида не стала тянуть — рассказала всё без утайки.

— Я в лесу была, травки щипала. Не ждала ведь гостей, вот и пошла. Хотя цвыркуша с ночи беспокоился, сверчал громко, не давал спать. Вишь, прав оказался. А я сплоховала. Впрочем, не я одна. Говорила же тебе — молчи! Не выдавай особенность свою. Так нет же — всем про курнелю наболтала! Вот она тебя и почувствовала!

— При чём здесь ваша курнеля?

— При всём, дэвонька. При всём. То сестра моя. Авигея. Она твоего дзядку и присвоила.

— Как его можно присвоить? Он что — вещь?