– Нам нельзя нападать друг на друга, – припоминаю я его же слова, но назад всё равно отхожу.
– Тогда и крест убери.
Спина упирается в ствол дерева, дальше идти некуда. Ратибор, который выше меня на целую голову, угрожающе возвышается надо мной, похотливо улыбаясь. Главнокомандующий наверняка дал кадетам своего корпуса некоторые указания насчёт меня.
Но Ратибор не посмеет. Он не должен…
– Стражей здесь нет, я проверил, – протягивает Ратибор, приближаясь. Воздух уходит из лёгких, внутри колотится знакомый и ненавистный страх.
И я устала его терпеть.
Стискиваю зубы, набираю носом побольше воздуха и хватаю Ратибора за руку, выкручивая её. Тот, не ожидая подобного, охает, согнувшись в три погибели, и я, воспользовавшись случаем, не только ударяю в его промежность, но и прижимаю Ратибора к земле лицом, вывернув ему руку до заветного хруста.
– Ещё раз меня тронешь, и я сломаю тебе кое-что более важное и то, что находится чуть ниже, чем рука, – шиплю я ему на ухо.
Отпустив его руку, уже собираюсь уходить, как останавливаюсь от неожиданного шороха. Доносится он то ли с правой стороны, то ли с левой, то ли вообще сзади. Вокруг витает запах гнили и разложения, а это означает лишь одно: твари поблизости.
Ратибор, почувствовав вонь, встаёт с земли, всё ещё поскуливая, как побитый щенок, из-за сломанной руки и удара по причиндалам.
– Учти, Алконостова, о своей руке я доложу стражам и скажу, кто со мной сотворил такое зверство.
– О, тогда не забудь упомянуть при каких обстоятельствах. А если не вспомнишь, то я дополню картину происходящего.
Беседа с однокашником никакого удовольствия мне не приносит, и наш разговор обрывается пришествием тварей. Их много. Очень много.
Я и Ратибор наткнулись на мертвяков12, которые медленно выходят из-за кривых зарослей деревьев. Эти твари не должны ходит целым скоплением, но сейчас это не так уж и важно.
Мертвяки давние, следов разложения и гнилых язв у них тьма тьмущая. Кожа землисто-серого оттенка, на костлявых телах болтаются грязные лохмотья, что некогда были одеждой. Вокруг нечисти кружат жирные мухи, противно жужжа, а сами твари обнажают гнилые зубы и вяло мычат, предвкушая свежую плоть.
Идут твари медленно, едва шевеля ногами, поэтому я выбираю действовать, не дожидаясь первого удара от смертников. Бросаюсь вперёд, вытащив кинжал из пояса, и втыкаю его в пустую глазницу ближайшего мертвяка. Тот отвечает ленивым, но яростным мычанием. С хрустом быстро и резко я выдёргиваю кинжал, на котором остались кусочки гнили, и провожу лезвием по горлу мертвяка, отсекая ему голову.
Подобное я проделывала и раньше, но всегда были проблемы с головой: то кинжал застревал в горле, то не рассчитывала силу, и удар выходил слабым, то не отсекала голову до конца, и та болталась на соплях.
Башка мертвяка катится к ногам его товарищей. Проходит секунда, а затем другая, и только потом до тварей доходит, что одна из их потенциальных жертв отказалась становится их ужином и выбрала бороться за жизнь. Да ещё и голову одного из них отсекла!
На самом деле отсечение головы для мертвяка ничего не значит. Передо мной стоит обезглавленное тело, и в знак своего протеста и злости, оно размахивает руками, но я вовремя отпрыгиваю в сторону. Обращаюсь к Санкт-Владимиру, и на руках играют пламенные искры. Заметив свет, мертвяки приходят в движение, решив покончить со мной.
– Шевелись! – велю я Ратибору, который замер при виде тварей. – Или ты их, или они тебя!
Тот тоже оживляется и посылает в нечисть волну пламени. Мертвяки медленной и покачивающийся походкой идут к нам, окружая. Огонь попадает на некоторых тварей, и часть из них с шипением превращаются в пепел. Но пламени недостаточно, его должно быть много, чтобы сжечь такую толпу мертвяков. Огненные языки пляшут по земле, даже касаются и меня, и Ратибора. Становится жарко, некоторые мертвяки уже обернулись пеплом, но тварей всё равно достаточно.
Мертвяк, которого обезглавила я, подходит к своей голове. Серые костлявые руки тянутся к ней, но я отправляю в нечисть пламенный залп. Тварь мычит, огонь трещит на его теле. Уже собираюсь вновь призвать огонь, как тут… Падаю наземь, схватившись за голову.
Вокруг странная тишина, даже треск пламени не доходит до меня. Внутри давящая пустота и странное ощущение, будто всё время замерло. Вдыхаю воздух, но ничего не чувствую. Точно лёгкие застыли, точно остановилось всё. Сознание сужается до одной лишь точки, мертвяков и Ратибора я не вижу, как и лес. Даже собственные руки не могу разглядеть.
Поднимаю глаза, чтобы увидеть хоть что-нибудь, и встречаюсь взглядом с чернильной вороной. Та с интересом рассматривает меня, сидя на иссохшей ветке корявого древа. Глаза птицы абсолютно черны. Ворона каркает и мгновенно взлетает, раскрыв крылья. Птица исчезает вспышкой среди тёмных деревьев, и стоит ей улететь, как я возвращаюсь в реальность, а звуки возобновляются резким толчком.
