Пройдя двором, представлявшим собою сбор косящихся построек из ветхой, серой и шершавой, древесины, я вошёл в избу. Сидевший за столом в горнице Никицкий повернул лицо в мою сторону и вдруг вскочил, широко заулыбался и только что не принялся меня лобызать. Впервые я ощутил, что радушие его обращено непосредственно на меня. Оно было, безусловно, следствием обстоятельств, сведших нас на чужбине, и не стоило придавать ему много значения, но отчего-то я сейчас же и чувствуя, что не ошибаюсь, придал ему значение самое полное.
Я осмотрелся: на стенах, на старых обоях, висели кое-где фотографии и произведения искусства: вышитые по канве картинки. В одной из них – на ней изображена была кудрявая ребячья головка – Никицкому увиделся ангелок, а мне – маленький Ульянов.
Антон рассмеялся:
– Будем считать, что между нами религиозные расхождения.
– Сейчас уже темновато, – говорил он, – а утром увидишь, что поблизости нет ни одной ни вершины, ни речки, где можно было бы рыбу изловить.
– И озера?
– И озера.
– И болота тоже?
– И болота нет.
– А может, всё-таки какое-нибудь болотце было да высохло?
– А вершина куда делась?..
Между прочим Антон указал мне на двухлитровую банку, стоящую на столе,
– Ты попробуй, каким молоком нас потчует тётя Маруся! От сестры приносит. Из-под коровы.
– Кто такая тётя Маруся?
– Хозяйка. Ей платят за то, что мы у неё квартируем, а она пока у сестры, тут недалеко, живёт. Душа-человек. Видишь: уже постель тебе заранее постелила.
Антон налил мне молока в стакан, я отпил и не мог потом напиться.
– Гляди, пронесёт, а удобства – на улице.
Когда я стал мазать зелёнкой царапину на животе, он заметил:
– Хорошо, что вскользь прошло. Я вот однажды ребром на железный штырь прямиком наскочил.
Для того чтобы находить дорогу во дворе, приходилось применять яркость луны и звёзд, и их довольно было также для того, чтобы различить не очень далёкие сопки предгорий Восточного Саяна – а нам было туда.
Поутру, через сон, я долго слышал в избе какую-то жизнь: дыхание, шаги и постукивание кухонной утвари. Потом я увидел ясноглазую тётю Марусю в красной шерстяной кофте и длинной, почти до пят, тёмно-коричневой юбке. Это была худая сутулая женщина с седыми волосами под чёрной косынкой и с множеством морщинок и голубых прожилок на лице.
– Ребятки, – говорила она трескучим голосом, – я вам покушать принесла: кашки, яичек, молочка…
– Какая ж кашка у Вас, тёть Марусь? – потягиваясь, спрашивал Антон.
– Да греча. С молочком любите?
– И без молочка-то любим, а с молочком-то ещё лучше. Спасибо, тёть Марусь, золотце.
– Сестра спрашивала: не поколете у неё на дворе чурки? Она вам заплатит.
– Много там чурок?
– Да не – на двух-то…
Антон взглянул на меня – я пожал плечами.
– Колуны есть?
– Есть.
– И рукавицы?
– Есть, есть. И покушать вам даст.
– Ну что ж – пусть тогда ждёт. Вечером придём. А рассудите нас, тётя Маруся, по поводу этой вышивки: ангелок это или малышка Ленин?
– Не знаю, о какой ещё разнице хлопочете. Детки – один к одному все ангелы, – ответила Маруся, не задумавшись ничуть.
На пути в избу-камералку, Антон высказал мнение, что главный геолог партии попался нам несколько бестолковый.
– Чем бестолковый? – спросил я.
– Увидишь сам.
– Что же – нам тут будет плохо?
– Может быть, и нет. Знаешь почему? Начальник отряда хорош.
– Чем же он хорош? Сам увижу?
Антон улыбнулся.
– Что бы ты предпочёл: иметь хорошего начальника партии и плохого начальника отряда или наоборот?
– А обоих хороших нельзя?
– Да где же ты их столько наберёшь?
– Тогда… Наверно, хорошего начальника отряда.
– Я – тоже. Прямой начальник важней. Если что, вместе вы с верховным как-нибудь сладите. А верховный, если у тебя с непосредственным – конфликт, помочь не сможет. Бесполезно доказывать, что начальник не прав. Он всегда отбрешется, а тебе потом небо с овчинку устроит.
Я между тем думал: «Какие ещё такие начальники?»
Мы уже всходили на крыльцо камералки, когда Антон сообщил:
– Здесь две студентки из Москвы. Завтра уезжают в другой отряд.
Главному геологу партии Андрею Петровичу Красилову на вид было лет пятьдесят. Он был невысок, худощав, в облике его я увидел нечто журавлиное: должно быть, от длинноватой, чуть-чуть наклонённой вперёд шеи и от осенней печали, пригрезившейся мне в его тёмных больших очах.
Тихим голосом он поручил нам и студенткам разобрать по отрядам, согласно списку, и упаковать палатки, рабочую одежду и обувь. Девушки с воодушевлением заправляли в этой работе: «Баул – сюда, суму – туда, а сколько накомарников в той пачке?». Мы закончили в три часа пополудни, но, вместо того чтобы отпустить студентов на свободу, Андрей Петрович мягко попросил нас с Антоном переписать какие-то страницы из застарелых полевых книжек – в новые, а девушек – свести на кальку какие-то карты.
– Ну что, Акакий Акакиевич, уразумел? – насмешливо спросил меня Никицкий. – Выдумывает для нас работу.
– Тебе не всё равно, что делать?
