— Его взяли с поличным мои люди во время беседы с председателем Сибревкома Лашевичем. — Ответил Кравцов. — Лашевич тут же сдал назад, объявив, что все это дело попахивает провокацией. Но Микоян, которому деваться было некуда, чистосердечно признался, что послан в Новониколаевск[24] Сталиным с целью не допустить избрания на съезд сторонников Троцкого и Смирнова. Протокол допроса я доставил Владимиру Ильичу. Ваши сторонники на съезд прошли. Сторонников Зиновьева проредил в Питере Леонид Петрович. Результаты известны…
— И получается, что мы с Лениным сделали ровно то же, что собирались сделать Сталин и Каменев.
— Так, они, Лев Давыдович, и сделали, — пожал плечами Кравцов. — На двенадцатом съезде. Помните?
— Помню. Значит, готовы пойти на некоторые компромиссы?
— Уже пошел, — хмуро ответил Кравцов, закуривая.
— Знаю, — кивнул Троцкий. — И не вижу причин для самобичеваний. В конце концов, вы можете гордиться: идею противовесов, — губа Троцкого снова дернулась в раздражении, — предложили вы, а мы с Владимиром Ильичем всего лишь провели ее в жизнь.
— Вопрос можно? — спросил Макс.
— Ну, если мы вместе, не вижу причин отказывать, — улыбка у Льва Давыдовича получилась кислая, и Кравцов, кажется, знал, почему.
— Как вам удалось заставить ЦК принять "завещание Ленина"?
— Если честно, почти случайно, — Троцкий взял папиросу, закурил. — Практически чудо, — выдохнул он дым. — Случайное арифметическое большинство на пленуме ЦК.
— Почему вы отдали Сталину Совнарком?
— Он сложил полномочия Генерального Секретаря, уступив пост Смирнову. Мы не хотели открытого конфликта. Совнарком представлялся серьезной заменой, тем более что мне "предложили" ВСНХ вместо Наркомвоенмора. Грех было жадничать…
Видимо, солнце сместилось на небосклоне, или еще что, но оконное стекло потемнело вдруг, и в сизой полупрозрачной глубине возникло отражение. Кравцов всмотрелся в собственное лицо — ему редко приходилось видеть себя в зеркале, — и, в целом, остался увиденным доволен. Хорошее лицо, выразительное и не бабское, как у некоторых до времени погрузневших товарищей. Без лишнего жира и с той лаконичностью черт, что указывает обычно на присутствие характера и замысловатость жизненной истории. Лицо состоявшегося человека, солдата и революционера, каким он, как ни странно, себя теперь ощущал не только на людях, но и оставшись наедине с самим собой. Прошлое, потерявшееся в отмененном будущем, не довлело над ним, все дальше уходя в темные глубины забвения, но и не оставляло вовсе.
"Троцкист, — подумал он с неожиданным удивлением, рассматривая себя в призрачном зазеркалье плохого оконного стекла. — Ну, надо же, живой троцкист!"
Самое смешное, что — правда. И словцо такое, пущенное левой оппозицией, пошло ходить в последний год — поначалу, правда, только среди своих, то есть товарищей — по просторам Советской России, да и по существу определение было верным. Троцкист — сиречь сторонник Троцкого. А как еще следовало понимать едва ли не формальный союз, заключенный ими во время недавнего — вполне исторического — разговора? Что ж, факты упрямая вещь, но не союз с "иудушкой Троцким" на самом деле беспокоил Кравцова. Он знал цену ярлыкам и, если что и помнил отчетливо из своего вывернутого наизнанку прошлого, так это историю ВКП(б), читанную им — другим Кравцовым — в "Кратком Курсе" и вполне прочувствованную через историю собственной жизни. Детство Кравцова — не вообще детство, а годы сознательного дошкольного и раннешкольного существования — пришлось на последние деньки "оттепели". В букваре красовался портрет дедушки Хрущева, а по черно-белому телевизору шли фильмы, истинный смысл которых он понял много позже, когда их уже практически изъяли из показа. "По тонкому льду", "Тишина", "Чистое небо"… В книжках старшего брата, рассказывалось о замечательных героях Гражданской войны — Якире, Тухачевском, Блюхере, и взрослые во время застолий — приняв водки под винегрет или салат "оливье" — вспоминали войну и говорили страшные слова про тех, кто чуть не погубил страну. Отношение к Сталину было сложным. Его все еще боялись и скорее уважали, чем презирали, но при этом с гневом припоминали ему страшные годы репрессий. Кое-кто из друзей отца знал о чистках не понаслышке. Да и сам Кравцов-старший много чего рассказывал про лагеря и зеков. Он работал до войны на строительстве железной дороги на Русском Севере, там и повидал лиха.
