Командарм (СИ) полностью

— Да… Что-то не так? Я… — она явно смутилась под его взглядом и задумалась, видно, над тем, все ли товарищи нам настоящие товарищи? — Ты прости меня, Макс, — сказала она через мгновение (краска выступила на щеках, так что зардели высокие скулы, затрепетали тонкие до прозрачности крылья носа, распахнулись во всю ширь огромные золотистые глаза). — Я дура! Вот же, дура! Бес попутал. Я думала это можно теперь. Вон все… И Молотовы, и Серебряковы, а здесь, в Москве, так и вовсе, кажется, все без исключения. И Котовский… Он же из Одессы, свой. Сказал…

— Да, нет! — отмахнулся, спохватившийся, что "сказал лишнее", Кравцов. — Что ты! Что ты! Оставь это, Реш! Что за Каносса![30] Все в порядке!

Но было ли на самом деле "все в порядке?" Трудный вопрос. Не для него, положим, хоть он и не слишком страдал без привычного комфорта, но для многих, очень многих в партии — это был совсем непростой вопрос. Обстоятельства были понятны и простительны. Революция делалась с благими целями. Ее лозунгами являлись Свобода, Равенство и Братство. И Равенство, в частности, подразумевало, что никто никаких привилегий иметь более не будет. Это так, разумеется. С этим и не спорил никто. Кого не спроси, все — за. "За что боролись?!", собственно. Но, с другой стороны, пока они, революционеры, "бодались" с самодержавием, годами живя в нищем и полуголодном подполье, умирая от чахотки в тюрьмах, ссылках, а то и на каторге, куда загремели не одни только Дзержинский с Махно, другие — жили не тужили. И это ведь не только обывателей касается. Тот же Красин или Луначарский — вполне свои, но тоже "по заграницам" не бедствовали, не вспоминая уже всуе вождей. А после Переворота?[31] Вокруг война, глад и мор. Товарищи буквально горят на работе, не спят по двое-трое суток, работают за десятерых, гибнут безвестно в мятежах и военной смуте, как те же Нахимсон, Володарский или Шаумян. Так неужели не положен им — немногим тем, кто не сдался, а довел-таки дело до революции — усиленный паек и хорошее медицинское обслуживание, чтобы не умирали как Свердлов на боевом посту? Неужели не выделит им Советская Власть квартиры с телефоном, если уж должны они работать день и ночь? Самое грустное, что встречались и настоящие аскеты-бессребреники. Такие, что ничего им кроме победы мировой революции, вроде бы, и не надо. Среди бывших каторжников как раз и встречались. Но человек человеку рознь, если взять для примера тех же Дзержинского и Махно или, скажем, Рудзутака. Сроки тянули похожие, но люди разные.

Льготы и послабления, спецпайки и привилегии начались — с оговорками, разумеется, и с педантичной записью этих оговорок в решения съездов, пленумов и собраний партактива — едва ли не сразу после Революции. Понемногу. Малыми дозами, почти гомеопатически, хотя о некоторых товарищах — о том же Зиновьеве покойном — ходили в партии весьма красноречивые слухи. Однако Гражданская война властно напомнила правящей партии простую аксиому: генералов следует кормить досыта, иначе они начнут кормить себя сами или перестанут быть твоими генералами. На фронте, если честно, встречалось и то, и другое. И пайки усиленные с окладами содержания имели место быть, и пьянка, порой, не прекращалась неделями — лишь бы белые не мешали, да трофеев хватало. Тот же любимец Сталина Ворошилов такие кутежи с дружками закатывал, что до сих пор, как говорится, в голове гудит. Но война на то и война. Война многое способна списать, однако, и мирная жизнь — еще не гарантия возврата к прежним идеалам. Работы пропасть, а делать ее кому? Да и роль личности в Истории никто пока отменить так и не собрался.