Они пристально всматриваются в глаза друг друга. Фраза, которую только что произнес итальянец, кажется, заставила их побрататься. Фогельс, похоже, станет первым моряком из Остенде, который сейчас расплачется. Но он берет себя в руки, поворачивается и сходит в шлюпку.
Остаюсь я один. Я тоже должен что-нибудь сказать.
«Командир, – начинаю я, – у меня нет детей, но…»
«Тогда заведи, – перебивает он меня. – И как можно больше».
«…Не знаю, как вас отблагодарить», – говорю я себе под нос. Не так заканчивалась фраза, с которой я начал, но ничего другого в голову не идет. Обычные слова учтивости, не больше, но дядя Сальватор неожиданно придает им смысл.
«Способ отблагодарить может представиться».
«Неужели?»
«Вы говорили, что являетесь специалистом в античности, верно?»
«Да».
И вот он еще раз меня удивляет: вытаскивает из кармана мундира бумажник, вынимает сложенный листок бумаги и протягивает мне.
«Что здесь написано?» – спрашивает он.
Это фраза на древнегреческом, написанная неуверенным почерком. Я прочитываю, но переводить не тороплюсь в поисках смысла. «Вы знаете, откуда процитирован этот текст?»
«Не имею ни малейшего представления», – отвечает он.
«Это может быть из “Илиады”, – говорю я, думая про себя, но он снова спрашивает, что там написано. «Ничего», – отвечаю я, и на сей раз удивляется он: «Как ничего?»
«Это – генеалогия, – объясняю я, таких навалом в “Илиаде”. Я смотрю на человека, спасшего мне жизнь, думаю, что общего у него с этим текстом, и перевожу: «Сизиф, сын Эола, был родителем Главка, который в свой черед произвел прекрасного и совершенного из мужчин – Беллерофонта».
«И это все?»
«И это все».
Отдаю ему жеваный листок, он кладет его в карман на место, на этот раз щербина шире, она озаряет лицо отсутствующего человека, блуждающего в прошлом. «Спасибо», – говорит он и пожимает мне руку. Но пожатия мало, я обнимаю его и упираюсь грудью в стальные прутья корсета, хранящие как в заточенье тепло его тела; а так как я не военный, а всего лишь учитель греческого и латыни, переживший эпические перипетии, и родом вовсе не из Остенде, когда он прижимает меня к себе и стискивает в объятьях, я плачу. Спускаюсь в шлюпку, где Фогельс и двое итальянских моряков ждут меня для последнего переезда.
Мы удаляемся от подводной лодки, а он все стоит и смотрит. Касаемся земли, а он все стоит и смотрит. Смыкаемся с товарищами – он все стоит и смотрит.
Даже если война его проглотит, он не умрет никогда.
Бухта называется Вила-ду-Порту, она несравненной красоты, сверкает под лучами осеннего солнца. Потерпевшие кораблекрушение все перевезены, ребята складывают спасательные шлюпки. Все в сборе, не хватает пока Джиджино и Несчастного Бечьенцо, отправившихся затовариться на местном рынке. «Берите как можно больше картошки», – попросили мы все.
С центрального пункта Тодаро обводит взглядом зеленый остров, кажется, он доволен или, может быть, даже счастлив, насколько можно быть счастливыми на войне.
Молодой бельгийский офицер процитировал мне наизусть рассуждение Вольтера о счастье: люди ищут счастья, как пьяница свой дом, где-то он находится, но как его найти?
Я этого пристрастия философов к идее счастья не разделяю. В сущности, что это такое? Очевидно, что оно не может быть целью, в лучшем случае, наградой. За тяжелую работу.
Но если как следует вдуматься, Рина, мне, в сущности, до фонаря.
Пишу для тебя песню, грустную. Я уверен, что в будущем многие согласятся, что лучшие из песен всегда самые грустные. Хочешь услышать первые строчки? Хотя нет, я лучше тебе спою, когда вернусь домой, сейчас нам пора погружаться. Мой грек кивает из какой-то части времени и пространства.
Я снова готов поражать на своем пути противника и быть неумолимым, спасая их жизни.
Так всегда было в море, и так будет всегда.
А кто так не поступит, тот будет навеки проклят.
Через месяц после того, как был затоплен «Кабало», Бельгия отказалась от нейтралитета и вступила в войну на стороне Англии.
Сальваторе Тодаро погибнет два года спустя, 14 декабря 1942 года. Английский истребитель «Спитфайр» прошил его пулеметной очередью в заливе Галит, в Тунисе, когда он возвращался после ночного задания на борту вооруженного рыболовного судна «Чéфало». Он умер во сне, как и предсказал.
Весь экипаж «Кабало» переживет войну.
В мирное время Фогельс, Реклерк с товарищами приедут в Ливорно, чтобы встретиться с женой Тодаро Риной и дочерью Грациеллой-Мариной, которую командир никогда не видел.
В знак благодарности они установят мемориальную доску на могиле своего Сальватора[59].
Из ста сорока пяти подводных лодок Итальянского Королевского флота, участвовавших во Второй мировой войне, уцелеют всего тридцать шесть.
Все остальные лежат в пучине морской, каждая – с погребальным коралловым крестом.
