И я опять мысленно вижу, будто из кабины своего взлетающего истребителя, кумачовое знамя у командного пункта - его выносили на аэродром во время самых тяжелых боев и перед ответственными заданиями. А слева впереди самолет капитана Карнача, позади справа - мой ведомый, Виктор Головко. Впереди - бой.
И пусть их будет вдвое, втрое, вдесятеро больше нас - мы будем драться!.. Да, сейчас у нас целые воздушные армии! Будем драться... Будем...
- Шевчук! - слышу я полузабытый голос. Далеко залетел мыслями - не заметил, как кто-то вошел в комнату.
А рядом стоит полковой комиссар. Знакомые, с хитринкой глаза, седая голова - бывший военком авиационной бригады, где я начинал службу летчиком. Именно он, тогда еще батальонный комиссар Якименко, назначал меня вместо уехавшего воевать на Халхин-Гол Береговского комиссаром эскадрильи. Было мне очень не по себе: в неполные двадцать лет стать идейным руководителем людей намного старше себя, вести партийно-политическую работу, опыта которой почт не имел, если не считать должности помощника комиссара эскадрильи по комсомольской работе и секретаря комсомольской организации в техникуме. Но Якименко сумел убедить меня, что справлюсь. "Если коммунисту оказывают доверие, - сказал комиссар, - он оправдает его. Роль и место коммуниста оценивается и определяется не его возрастом, а его делами, верой в правоту нашего дела, убежденностью".
Да, это был Якименко, теперь уже полковой комиссар. Разобравшись в моих делах, он стал поддерживать кадровика. И вдруг меня осенило:
- Товарищ полковой комиссар! Товарищ майор! Я - военком эскадрильи 247-го истребительного авиаполка, и никто, понимаете, никто меня с этой должности не снимал и не освобождал от выполнения обязанностей! Считаю себя временно выбывшим из-за ранения и возвращаюсь в полк, несмотря на решение медицинской комиссии. Врачи меня освободили от полетов, но от служебных дел комиссара я не могу считать себя освобожденным!
То ли моя горячность, то ли какая-то определенная логика моего суждения помогли. Полковой комиссар, весело подмигнув мне, сказал командиру-кадровику:
- Я бы отпустил, товарищ майор. Все равно полк на фронт, а он сюда вернется, - и еще раз, хитро улыбнувшись, пожал руку и вышел.
Кадровика словно подменили. Забыв официальный тон, он неожиданно пожаловался:
- Кто бы меня так выручил?! Я тоже после ранения сюда попал. И никак не вырвусь. Правда, я "кадровый кадровик", - он невесело усмехнулся, - вот и говорят: "Не все равно тебе, где личные дела ворошить?.."
Уходя из кабинета, в котором моя синусоида все-таки вынесла меня вверх, я невольно подумал: "Вот этот майор, капитан в комендатуре - чем-то они похожи друг на друга. Оба считают себя несчастными оттого, что сидят если и не в глубоком тылу, где-нибудь в Ташкенте, но и не на фронте.
А капитана из комендатуры, когда я снимался с учета, на месте не оказалось. Заменил его капитан с пустым подвернутым рукавом гимнастерки. Я спросил о предшественнике.
- Уехал. Добился своего. На днях письмо прислал: снова батальоном командует. Боевой парень, - и новый "письмоводитель" тяжко вздохнул...
Да, ему уже не воевать. А мне? Как-то дальше пойдет дело?
Короткие сборы, нелегкие минуты прощания. Впереди еще много неизвестного. Но завтра-послезавтра уже полк, товарищи. Там, на перроне тбилисского вокзала, снова заплаканные глаза Шуры, улыбка дочурки. Позади тяжелый неравный бой, ранение позвоночника, санчасти, госпитали, врачи...
После войны в одной книге я прочитал, что "всего в годы Великой Отечественной войны в госпиталях и других воинских лечебных учреждениях самоотверженно трудилось более 200 тыс. врачей и 500 тыс. среднего медицинского персонала... За годы войны госпитали страны вернули в действующую армию более 7 млн. воинов"{2}.
Я был один из семи миллионов.
Время такое - военное
Красные звезды на створках зеленых ворот, часовой-красноармеец у проходной - военный городок, обыкновенный, каких много было разбросано по необъятной территории страны. Несколько двух-, трехэтажных домов комсостава, десятка два "финских", как их называли, клуб, чуть в стороне казармы, штаб. За ними аэродром с самым высоким здесь зданием - ангаром, стены которого выкрашены в шахматную черно-белую клеточку.
Все военные городки похожи друг на друга и все разные - в одни ты заезжал мимоходом, в другом побывал в командировке, а в этом довелось жить и служить. И много иль мало ты тут прослужил, но он стал тебе близким, родным, потому что это был твой дом. Здесь ты жил со своей семьей, здесь родились и росли твои дети, здесь с тобой рядом товарищи, с которыми ты делил радость успеха, горечь неудач... И если волею судьбы военного человека ты возвращаешься туда снова, то вступаешь на улицы с таким же волнением и трепетом, с которым приезжаешь после долгой разлуки в родные места. Но особенно дорог тебе городок, который был первым на длинной армейской дороге.
