В первые же месяцы пребывания на фронте мне, как и остальным летчикам полка, нередко приходилось работать со штурмовиками. Я уже знал многих из них, тем более из полка, который базировался на пашем аэродроме. Особенно нравился мне их командир, майор Шутт. Запомнил я его сразу. И не только потому, что уже встречал лейтенанта с такой же редкой фамилией. Запомнил я его по первым же совместным боевым вылетам. Когда майор Шутт руководил действиями штурмовиков, можно было твердо сказать - задачу свою они выполнят во что бы то ни стало.
И вот четыре дня назад, перед самыми первомайскими праздниками, не стало этого замечательного человека, летчика редчайшей воли и мужества.
Ранним утром мы, готовые к выруливанию и взлету на задание, увидели, как над аэродромом пролетела пара штурмовиков - майор Шутт возвращался со своим ведомым из разведки. Даже с земли самолет ведущего представлял удручающее зрелище - в крыльях зияли огромные отверстия, за стабилизатором и килем тянулись лоскуты перкаля. Машина шла неуверенно, словно управлял ею не один из асов полка, а новичок, впервые севший в кабину. Было ясно - с летчиком случилась беда. Тем не менее ведущий пропустил на посадку первым своего подчиненного. А его самолет, пробежав по аэродрому, развернулся на сорок пять градусов и остановился.
Нам вот-вот взлетать, а штурмовик стоял в центре аэродрома, и летчик из кабины не показывался.
Все, кто был свободен, бросились к самолету. Голова комполка безвольно склонилась на грудь, лицо залито кровью. Вместо правой кисти руки - кровавое месиво и белеющая сломанная кость. Реглан на животе разорван, набух кровью...
Смертельное ранение летчику было нанесено прямым попаданием снаряда в кабину. Теряя сознание от боли, потери крови, без правой руки, левой он пилотировал подбитый самолет и привел его на аэродром... Через несколько минут майор Шутт скончался{1}.
Гораздо чаще, чем летчики других родов авиации, не возвращались штурмовики из боевых вылетов. Но те, кто сумел вернуться, снова и снова уходили на штурмовку врага. Часто без сопровождения истребителей.
И вот сейчас, поглядывая сквозь фонарь кабины на неповоротливые, тяжело груженные штурмовики, я повторял про себя слова подполковника Кутихина: "Штурмовикам нужно отработать и вернуться. Вернуться именно сегодня".
Каждый из фронтовиков знает, как невыносимо тяжело лететь обратно, пусть даже с большой победой, но если в строю нет товарища. Гнетущая тишина в землянке, где еще недавно, час назад, был он, невернувшийся, Молчаливый траур в столовой, где рядом с твоим местом - его, невернувшегося. Тоскливый взгляд механика самолета - его, невернувшегося...
Нет, штурмовики должны вернуться все. Это зависело от меня, от Виктора Головко, от Степана Карнача, от его ведомого, Александра Лашина. Мы сделаем все возможное и невозможное, чтобы они вернулись. Пусть нас всего две пары.
В наушниках шлемофона хрипловатый, искаженный несовершенством радиостанции (из-за чего, кстати, многие летчики и не принимали ее всерьез) голос ведомого, Виктора Головко:
- Командир, что-то с мотором. Температура... Похоже, вода кипит.
Кипит вода. Это значит: двигатель не охлаждается. Несколько минут - и мотор заклинит. Самолет беспомощен. Останется только одно - искать площадку для вынужденной посадки или прыгать с парашютом. А внизу вражеская территория.
Опередив меня, ответил Карнач:
- Иди домой. Скорость держи... И высоту... Лишнего не теряй, - напомнил он моему ведомому.
Самолет Головко накренился вправо и остался где-то позади.
Небо пока чистое, безоблачное, хотя обычно после полудня оно покрывается белыми барашками облаков. А вон и Феодосия. Кое-где дым, огонь пожаров. Досталось городу. Немцы его брали, наши отступали, потом наши брали, немцы жгли... И снова враг ходит по улицам Феодосии...
Вблизи по-прежнему ни одного самолета. Лишь далеко слева идет группа. Но это наши бомберы. Снова, наверное, на Чонгарский мост пошли. В прошлый раз они отбомбились плохо. Я, во всяком случае, ни одного разрыва близко к мосту не видел. Может, сейчас повезет больше? Тоже бедолаги: на этот раз идут без сопровождения истребителей. Тяжело нам от этого, больно. Так бы вот и разорвался, сел на два, на три самолета, чтобы всем легче было - и штурмовикам, и бомбардировщикам, а главное тем, ради кого мы все летаем, пехотинцам. Достается им... Мы хоть по ночам спим, можно сказать, спокойно, хотя тоже бомбят часто. А они? Ни днем, ни ночью, сутками, неделями не вылезают из окопов, траншей. А если и поднимаются, то только врукопашную, вперед, в атаку или контратаку... Правда, гибнут все одинаково: и летчики, и пехотинцы, и танкисты - все. Одинаково уходят от нас товарищи, сделав, как должно, свое святое дело. Остальное вершить нам и тем, кто останется после нас.
