Через полчаса перед строем, за исключением нескольких человек, стояли все. Стояли, виновато опустив головы. Злость, а главное опасения, что случилось нечто непоправимое, у меня прошли. Я смотрел на этих двадцатилетних ребят и думал о том, что они, в сущности, не виноваты. Ведь им, молодым, сильным, не довелось в своей жизни коснуться рукой девичьего плеча, нецелованными застала их война и взяла в свои беспощадные объятия. Не виноваты они в том, что над землей буйствует весна, а рядом так таинственно и притягательно смеются наши советские девчата, которые тоже молоды и которых война тоже лишила радости первой любви, первых робких поцелуев, преданных взглядов того единственного, незабываемого...
Но понимал я и другое. Если простить их сейчас, то не завтра, так через неделю-другую кто-то не выдержит и снова сдастся всепоглощающей силе жизни. Беспокоила меня не только забота о боеготовности, это было, конечно, главное. Подумал я о том, что встречи эти, нечаянно подаренные войной, могут привести к скоропалительной любви, вызванной все той же жаждой жизни. Могут сделать их несчастными, обманутыми, особенно девчат, когда та же война оторвет их друг от друга и разбросает по своим бесчисленным дорогам. Хуже того, убьет кого-то на этих дорогах...
Прибежали наконец и остальные. Стараясь держаться как можно строже, не глядя на "самовольщиков", чтобы не рассмеяться над их совсем по-детски растерянно-виноватыми физиономиями, я объявил решение:
- Под суд военного трибунала я не отдаю вас не потому, что мне жалко калечить вашу жизнь. Жалеть вас не за что. Кстати, сделать это никогда не поздно... Мне жалко полк. Тех, - я показал на строй, - кому завтра идти в бой, воевать и умирать не только за себя, но и за вас, которые предали их... И вам, - я прошелся мимо неровного строя провинившихся, - вам я Даже не буду объявлять взыскания. Ибо никакое взыскание, кроме, повторяю, трибунала, не может стать мерой наказания за содеянное... Все. Разойдись, отбой!
Я понимал, что, обвиняя в предательстве молодых ребят, я больно раню их самолюбие. Жестоко. Но иначе нельзя.
В этот вечер, верней, уже ночь мы еще долго говорили с Кузьмичевым, обсудили многие детали усиления контроля за людьми, повышения ответственности коммунистов и комсомольцев не только за свое поведение, но и за поведение товарищей.
Встал вопрос и другого порядка: докладывать или нет командиру дивизии? Баранчук может прийти в ярость - уж тогда не поздоровится нам с Иваном Федоровичем. Скрыть случай самовольной отлучки легко. Объявление тревоги можно объяснить обычной тренировкой, проверкой боеготовности. Но ЧП есть ЧП. Главное, что такой случай может произойти не только в нашем полку. И если проморгали мы, а свою вину мы с Кузьмичевым признали сразу, то подобное могут допустить и другие командиры. На удивление, генерал Баранчук встретил наш доклад спокойно. Только спросил:
- Сами-то вы поняли?..
Буквально на следующий день из дивизии поступил приказ: "Поднять пару истребителей и уничтожить аэростат наблюдения противника".
Расстрелять неподвижно висящий аэростат - это все равно что тренировочная стрельба по мишени. Решил послать лейтенанта В. Бабкина с ведомым. Оба летчика молодые, и им будет полезно выполнить это задание. Поставил задачу и выпустил в воздух.
Вскоре позвонил командир дивизии. По тяжелому дыханию, доносившемуся с того конца провода, я уже понял - что-то неладно.
- Шевчук, ты забыл, что я тебе говорил?
- Когда, товарищ генерал? - не понял я.
- Когда, когда, - передразнил Баранчук. - Когда назначение командиром полка получал!
Я лихорадочно перебираю в памяти слова комдива. Говорил он тогда об ответственности, о предстоящих серьезных боях, о том, что Луганский был настоящим командиром... Еще запомнились слова генерала о том, что командир всегда атакует первым... Именно на этой лаконичной фразе его вызвали в штаб корпуса. Баранчук крепко пожал мне руку, пожелал успехов на должности командира полка и разрешил лететь в полк. Но что имеет в виду комдив сейчас?
Он напомнил сам:
- Я тебе говорил, что хороший командир всегда атакует первым?
- Так точно, товарищ генерал!
- А ты что делаешь?!
Да, нелегким бывает разговор с нашим комдивом:
- Молчишь?!
- Так точно, товарищ генерал. Не понял вопроса.
- Объясню. Я тебе говорил о том, что даже когда командир посылает в бой своих подчиненных и не поднимается в воздух сам, он все равно атакует противника первым! - И, не дав мне ответить, буквально прорычал в трубку: А ты, кроме того что послал молодых, не подумал даже о том, как они будут выполнять задание... Короче: аэростат не уничтожен. У него сильнейшее зенитное прикрытие. Нахрапом, как полезли было твои, его не собьешь. Нужно думать, кому и как лететь!
- Понял, товарищ генерал! Сейчас пойду сам. Возьму Кузьмичева или Шутта.
