На нашем аэродроме с самого начала пребывания здесь появилась корова. Обыкновенная корова, которую солдаты звали по-русски Буренкой. Откуда она взялась, сказать трудно: то ли была еще при немецкой наземной команде, то ли прибрела с соседних хуторов или имений, брошенная хозяевами, бежавшими на запад. Так что любители парного молока в летной столовой могли им побаловаться.
Как-то мы возвращались на машине из штаба дивизии. По шоссе устало брели беженцы. Поверив геббельсовской пропаганде о том, что советские войска уничтожают все на своем пути, эти несчастные люди бросили родные места и ушли на запад. И вот сейчас возвращались домой женщины, дети, старики.
У поворота с шоссе на аэродром я заметил сидящую прямо на обочине женщину. Обреченно уставившись в одну точку, она не видела ничего. Не смотрела даже на детей, которые копошились в пыли у ее ног. Их было трое, оборванные, грязные, они во что-то играли. Дети есть дети...
- Невеселая картина, - сказал Кузьмичев.
- Нормальная, - зло бросил сидевший с ним рядом на заднем сиденье Иван Корниенко, - нормальная... У нас почище были картинки.
Я был согласен с Иваном. Невольно вспомнилась и виселица в селе под Харьковом, и девчата, мои одногодки, угнанные из села фашистами, и избитый дед Павло. Но здесь - голодные дети...
- Покормить бы их, - предложил Кузьмичев.
Иван молчал.
У запасливого шофера нашлось несколько бутербродов. Мы с Кузьмичевым вышли из машины и протянули бутерброды женщине. Она испуганно посмотрела на нас и еду не взяла. За нее это сделали ребятишки. Они с веселыми возгласами похватали бутерброды, отдав, между прочим, один матери.
- Ну вот, - улыбнулся Кузьмичев, - нам и представился случай побеседовать с местным населением. Попробуем объяснить им цели и задачи нашей армии, как это рекомендует Военный совет.
Однако знаний немецкого языка нам хватило лишь на то, чтобы выяснить, что женщина эта крестьянка из небольшого селения за Бунцлау. Куда идти, она не знает. Дом ее был разрушен, еще когда они уходили на запад, корову продали в прошлом году. А без дома, без коровы что она может дать детям?
- Слушай, Василий Михайлович, отдадим ей нашу корову, добредет она до своей деревни. Корм сейчас - вот он, под ногами. И ребятишки, глядишь, выживут, - предложил неожиданно Иван Федорович.
Я заколебался, вспомнил деда Павло, как увели у него последнего в селе теленка. Может, корова и выросла из того теленка? Они нас грабили, а мы...
- Ну? - тронул меня за рукав Кузьмичев, - посмотри на них, не выкормит она ребятишек.
- Давай, - махнул я рукой, - отдадим. Довезем их до городка на машине, отдадим корову, а оттуда дойдут пешком до шоссе. Недалеко, километра полтора. Да и покормим как следует. Не испугаются?
Но женщина на предложение: "Битте, фрау, с киндерами в машину", не испугалась. Она безропотно встала и, даже не посмотрев на детей, пошла к автомобилю.
- Ну, это уже дикость, - возмутился Кузьмичев, остановив женщину, показал ей на детей: "Киндер, киндер с собой..."
Только сейчас на ее лице промелькнуло какое-то подобие улыбки.
- Не то забитые, не то перепуганные. Черт ее знает что! - не мог остыть Кузьмичев. - Ей все равно, что с ней будет, но о детях-то думать надо!
Долго пришлось объяснять немке, когда солдат подвел к ней корову, что Буренка теперь ее и пусть она поит молоком своих "киндеров". Когда она поняла это, бросилась со слезами в ноги солдату, обняла его кирзовые сапоги и начала было целовать их.
- Во до чего гитлеры людей довели, - подняв женщину с земли, пробурчал солдат.
Молча наблюдавший за этой сценой Корниенко подошел ко мне:
- Это за все то, что они у нас, гады, натворили? - сквозь зубы спросил он. - Ты забыл, с какой злостью сам рассказывал о своем деде и его телке? Как они его били? И как ты обещался деду отомстить за его оскорбление? Ты забыл Багеровский ров, Бабий Яр, Освенцим? Забыл виселицу в селе под Харьковом?
Я не мог и не имел права осуждать Ивана. После того что он перенес в плену, нужно время, чтобы зарубцевались глубокие душевные раны, которые залечить неизмеримо трудней, чем раны на теле.
Я уверен и знаю, что таких горячих споров и разговоров об отношении к немцам много было в нашей армии. Не все сразу, как и Иван Корниенко, поняли, что добро наше не библейское "добро за зло", а воплощение идей пролетарского интернационализма, что гуманизм наш не вседобренький гуманизм, а гуманизм боевой, наступательный, активно борющийся. И не случайно паша партия, правительство, Верховное Главнокомандование обращало самое серьезное внимание на разъяснение войскам, вступившим на территорию многих стран Европы, значения освободительной миссии Советских Вооруженных Сил.
Быстро летели апрельские дни. К нам зачастил командир дивизии со своими офицерами. Это уже явный признак: время "Ч" приближается. Генерал Баранчук часто беседовал с летчиками, с командирами подразделений, со мной как с командиром полка. Немало ценного я вынес для себя из этих бесед. Баранчук строго предупредил:
