На «Варяге» особенно наглядно проявилось умение Руднева правильно оценивать людей. Характерно, что из офицеров, пользовавшихся его доверием, никто, даже под старость, не изменил своим прогрессивным убеждениям. Храбростин был женат на деревенской девушке, некогда служившей у его родителей. За все время службы на флоте никто из офицеров, за немногими исключениями, с ним не дружил из-за «простонародного происхождения» его жены, что и определило замкнутость его характера. После 1905 года царское правительство проводило во флоте «чистку» от ненадежных и «подозрительных» офицеров. Храбростин попал в их число. В 1906 году его уволили в запас, а в 1907 году он покинул Петербург и поселился в деревне Кесьме Тверской губернии, где и умер в 1915 году врачом земской больницы. В деревне Храбростин вел общественную работу, организовал общество мелкого кредита в помощь нуждающимся крестьянам. Он пренебрегал дружбой с местной, преимущественно реакционной интеллигенцией. Священник ненавидел «крамольного» доктора за такой «грех», как непосещение церкви. Во время похорон Храбростина поп счел возможным заявить в своей краткой речи:
— Этот человек ни разу не перекрестил своего грешного лба!
Что касается старшего офицера Степанова, то Руднев всегда относился к нему с настороженностью. Здесь он не ошибся: благодаря всемирной славе «Варяга» Степанов сделал блестящую карьеру, пробравшись в число приближенных к царю, и жестоко расправлялся с матросами во время революции 1905–1907 гг.
Утром 29 декабря ветер стих. Серые тучи, громоздясь одна на другую, уходили на север. «Варяг», упрямо разрезая крупную волну, приближался к берегам Кореи. Крейсер изрядно потрепало за ночь и теперь матросы приводили его в порядок.
Руднев и вахтенный офицер находились на мостике, временами поднося к глазам бинокли и подолгу всматриваясь вдаль. Из рубки вышел Беренс. Он снова напомнил Рудневу об отдыхе и добавил:
— Сегодня могу гарантировать хорошую погоду.
Руднев рассмеялся:
— Опоздали, сударь! Нам осталось несколько часов ходу.
С приближением к месту назначения гнетущее настроение, царившее на крейсере, понемногу рассеивалось. Этому в немалой степени способствовали беседы «батьки» с матросами во время проверки боеготовности корабля. Почти все были убеждены в неизбежности войны, но именно этого и хотел Руднев. Теперь он не опасался беспечности, благодушия, которое царило в эскадре. За глазами командования он мог действовать самостоятельно, предпочитая горькую действительность несбыточным надеждам на мирный исход переговоров в Петербурге.
Разные разговоры вели матросы, коротая вахту, но все сводились к одному: «Войны не миновать!» И невольно в эти часы мысли обращались к родине, к дому.
— Так вот, ребята, — с грустью промолвил пожилой комендор Островский, — если война — домой скоро не попадешь. И какого черта нам здесь нужно? Что защищать-то? — Он окинул взглядом присутствующих.
— Чого захотив! — прервал комендора иронический голос с певучим украинским акцентом. — Ты гляды, шоб рыбам на обид не попав, а вин — до дому!
— А ты что, япошек испугался и умирать собрался? Эх, ты, галушка! — возразил за комендора матрос-сверхсрочник Шевелев. Все рассмеялись. Зачинщик шутки, молодой первогодок, смутился, но сразу же нашелся:
— Це побачимо, як первый снаряд розирвется!
Ему никто не ответил. Комендор продолжал:
— А в деревне отец-старик больной, семья большая, мелкая, работать некому. Земли мало, лошаденка еле ходит, кормить нечем. Целое лето работают, а хлеба и на половину зимы не хватает, да и тот с мякиной. В каждом письме просят: «Скорей приезжай, а то полное разорение и детям малым погибать».
Кто-то заметил:
— Горе — что море, везде одинаково, и в деревне и в городе.
— Да нет! В городе все же лучше, — вставил один из матросов.
— Какой там лучше! — прервали его голоса.
— Да там хоть робышь и каждую субботу гроши получаешь, а в деревне што? — сказал первогодок.
— Ты что мелешь! Не знаешь — так молчи! — заметил комендор. — В городе рабочий люд тоже не живет, а мучается.
— Чого ты пристав до мене, не возом же я тебя зачепив, — горячился первогодок, вызывая смех.
— Постой, постой, ребята, я сейчас всех примирю, — проговорил молчавший до того пожилой матрос Рыжков, пользовавшийся общим уважением. — Вот я расскажу, как рос в городе. Всем станет ясно, что это за жизнь. Отец мой и сейчас работает слесарем в Николаеве, на заводе братьев Донских, и каждую субботу действительно получает денежки. Принесет получку, а в четверг, а то и раньше, мать уже занимает у соседей на хлеб. Семья большая, кормить надо, а не хватает… Я спал… да что спал — вырос за печкой, где мне было отведено место, а трое братьев поменьше держались поближе к матери. Вместо матраца мать стлала старую отцовскую куртку…
Рассказчик умолк, махнув рукой. Видно не сладки были воспоминания детства.
— Вот тебе и суббота! — закончил комендор.
Словоохотливый матрос перевел внимание слушателей на другую тему:
