Дали нам в поддержку две трехдюймовые легкие «полковушки» и два миномета. С такими силами нам предстояло освобождать Рожнятов, городок, стоявший на второстепенном направлении. Основная масса войск наступала стороной. Илюшин считал, что не надо зря губить людей в узких улочках, под обстрелом пулеметчиков и снайперов. Городок перекрывал одну из дорог, и ротный догадывался, что задача оставшегося прикрытия — поддержать русских у его стен день до вечера, а в ночь исчезнуть.
Имелись сведения, что городок жителями покинут, а прикрытие насчитывает человек сорок. Лихой командир разведгруппы переоценил себя. Его американский бронетранспортер с крупнокалиберным пулеметом и один мотоцикл были сожжены, а бойцов добили огнем с чердаков и из окон.
Если получили приказ, надо выполнять. А меня тоска заела. Один я из старых взводных остался, старшину убили, моего помкомвзвода Леонтия Беду тяжело ранили. Скоро и моя очередь…
— Выше голову, Николай, — хлопнул меня по плечу капитан Илюшин. — Все будет нормально.
Обсудили направление и осторожно двинулись вперед. Шли, прижимаясь к домам и заборам. Вдруг, почти одновременно, ударили наши пушки и минометы. Потом совсем рядом заработал немецкий пулемет. Стреляли по нашему взводу, но не слишком точно. Немцы засели в большом двухэтажном доме. Дом окружили и открыли по окнам огонь. Ответными очередями ранили двоих бойцов. Я собрал человек пять поопытнее. Дав команду остальным продолжать огонь, стали забрасывать окна гранатами. Кто-то сильно нервничал. Граната ударила в простенок и, отскочив, взорвалась недалеко от меня. Хорошо успел броситься на землю.
Через выбитую дверь ворвались в дом. Возле лестницы, ведущей на второй этаж, я увидел тяжело раненного немецкого солдата. Он был весь в крови, мундир изорван осколками. Уже немолодой, лет сорока, испуганно смотрел на меня. Я на несколько секунд застыл возле него. Опасности он не представлял, но вынырнувший следом Грищук с ходу прошил его очередью.
— Очухается и влепит в спину, — коротко пояснил он.
Рядом с фрицем лежал автомат. Возможно, Грищук был прав.
Я приказал ему с отделением очистить первый этаж, а сам взял четверых и побежали по лестнице на второй. Чувствовал, что сейчас с немцами столкнемся. «Гранаты!» — крикнул. Может, еще что-то кричал или ругался, не помню.
Бросили: кто одну, кто две гранаты. Грохот, крики. На полу стекло хрустит, и кто-то жалобно ойкает: «Мамочки… убили…» Побежали по второму этажу, стреляя налево и направо. Перескочил через убитого немца, увидел, как из-за двери ствол высунулся. По нему двое или трое сразу ударили очередями, только щепки полетели от двери. Ворвались в угловую комнату, там пулемет и двое немцев. Тот, который их прикрывал возле двери, уже мертвый лежал. Обернулись они от пулемета. Поздно. Выпустили по ним остатки магазинов, не жалея патронов. Злые были. Даже кожух у пулемета издырявили, вода струйками бежит и с кровью смешивается. Пулемет у них старый был, МГ-08 системы «максим». На наш родной «максим» похож, только на треноге и с раструбом на конце ствола. Такие пулеметы попадались редко. Видно, современного оружия у немцев уже не хватало. Пулемету было лет сорок.
В этой большой комнате собрался весь взвод, снаружи оставили пост. Джабраилов, мой помкомвзвода, доложил потери. Трое убитых, все новички, и пятеро раненых. Паша Митрофанов бледный, с перебитой кистью. Его быстро перевязали, наложили дощечку вместо лубка.
— Товарищ лейтенант, я же не нарочно. И тогда, в первом бою ранили, и сейчас, после санбата, опять сразу под пулю попал. Я же не воевал, ни одного немца не убил.
Был Паша как не в себе. От боли, возбуждения. Когда знакомились, у него одна мечта была — домой хоть каким вернуться, а сейчас плакал.
— Не болтай ерунды, Павел! Воевал ты смело, а пуля не разбирает, кто в первом бою, а кто в последнем. На медаль тебя представлю, «За отвагу».
— Руку починят, и под Берлином нас догонишь, — поддержал меня Сочка.
И я, и Сочка видели, что Паша Митрофанов наверняка останется без руки. Вернее, без кисти. Пуля раздробила сустав, и кисть висела на сухожилиях. Напряжение боя у меггя переходило в тоскливое ожидание чего-то плохого. Может быть, Павлу и повезло. Он останется жив, а что будет со мной, одному богу известно. Выбили почти целиком мой первый взвод. За каких-то пятнадцать минут я потерял убитыми и ранеными едва не треть вновь пополненного взвода, а городок еще не взят. Надо идти дальше.
До вечера мы вышибали немцев из городка. Рота потеряла еще несколько человек. Ночью фрицы исчезли, а на следующий день, 28 сентября 1944 года, я был тяжело ранен. Крепко уделал меня немецкий пулеметчик. В сохранившихся медицинских справках написано так: «Сквозное пулевое ранение левого плеча с повреждением кости». А если проще сказать, пуля раздробила кость посредине между локтем и плечом. Я потерял сознание. С трудом вспоминалось, как меня несли, уже перевязанного с лубком на левой руке.
