Вот какой, Армилла.Король Миллон, мой старший брат, которыйМне дорог нежно, с отроческих летЛюбил охоту. Никаких другихОн не искал забав. Зато на ловлеОн был неутомим и рассуждалЛишь о конях, о соколах, о луках,О гончих псах. И вот, тому три годаУжасный день! — однажды он стрелялПерепелов и зайцев в темной чаще.Вдруг видит — дуб, на дубе — черный Ворон.Хватает лук и, наложив стрелу,Пронзает Ворона. Под этим дубомПрекрасная гробница возвышаласьИз мрамора чудесной белизны.На эту белоснежную плиту,Служившую надгробьем, черный ВоронУпал, и, трепеща, ее забрызгалБагряной кровью, и расстался с жизнью.Лес содрогнулся. Грянул жуткий гром,И вдруг мы видим — из пещеры ближнейНавстречу нам выходит Людоед,Которому был посвящен тот Ворон.О боже, что за зрелище! Он ростомБыл великан; глаза огнем сверкали;Лицо — как ночь; разинутая пастьОскалилась кабаньими клыкамиИ капала тягучею слюной,Зеленой и кровавой. Он сказал:"Миллон, Миллон, тебя я проклинаю!"И страшным голосом проговорилЗаклятие. Я слышу, как сейчас:"Когда ты не отыщешь на землеКрасавицу, которая была быБела, как мрамор этого надгробья,Ала, как эта воронова кровь,Черна и волосами и бровями,Как перья Ворона, молю Плутона[70],Чтоб ты погиб в терзаньях и в тоске".Так он сказал и скрылся. И — о чудо!Мой брат, уставя взор на эту птицу,На эту кровь, на этот мрамор, словноЗаворожен, в тревоге, в исступленье,Уйти оттуда не хотел. Мы силойЕго вернули во дворец. С тех порСоветы, просьбы, уговоры, хитростьВсе было тщетно. Вздохи и рыданья,Тоска без меры брата моего,Возлюбленного брата убивают.Безумный, он шагает по дворцуИ повторяет: "Кто мне раздобудетКрасавицу, чьи волосы и бровиЧерны, как эти вороновы перья,Которая ала, как кровь его,Бела, как этот мрамор, на которомРассталась с жизнью роковая птица?"
