Словотворие -- таким названием Пал Бугат наделил свою систему словообразования, ибо она учит сотворять слова. Одновременно в слове звучит намек на то, что отсвет истинного творчества озаряет большинство вновь образованных слов. Что ж, посмотрим. Прежде всего нужно отметить, что система Бугата, вплоть до мельчайших подробностей, была уже рассмотрена на страницах журнала "Magyar Nyelvor" ("Страж венгерского языка") и ничего нового, особенно после исследования Вилмоша Толнаи (Tolnai V. A nyelvujitas (Budapest, 1929)), о ней сказать нельзя. Но одно дело -научная дискуссия, а другое -- факты, которые так и просятся стать достоянием широкой публики. Солидное научное изделие нельзя подать под пикантным соусом, тем более нельзя приправить его капелькой яда. Ну а в памяти читающей публики, скорее всего, маячат лишь курьезы "Мопdolat" и "Felelet" (" Mondolat и Felelet -- "Говорня" и "Ответ" (венг.)). Поэтому я решил, что стоит постараться и отыскать на книжных полках труды самых ярых обновителей языка, чтобы на живых примерах показать, в какие вычурные одежды рядили венгерскую речь. Самую первую венгерскую фабрику словотворчества основал Давид Барцафалви Сабо. Каждый том переведенного им с немецкого романа "Монастырская история Сигварта" он снабдил особым словарем, создав таким образом единственное в своем роде произведение, ведь обычно переводной труд не требовал дополнительного перевода с нововенгерского на старовенгерский. А необходимость в словаре была огромная -- без него простодушный читатель никогда не понял бы, что за божье создание стражетел, который во время сворагона остался послесиднем и перед челобитчицей встретил самсобойника. Словарь же поясняет, что стражетел не кто иной, как телохранитель, который отстал во время псовой охоты и перед часовней встретил отшельника. Даже краткое знакомство со всем словарем было бы довольно утомительно. Простое перечисление слов и то вызывает зевоту, а ведь из каждого еще нужно извлечь урок. Поэтому я решил привести в качестве примера только музыкальный раздел и препроводить героя, вернее торжествователя, на музыченье, то есть -- музыкальные посиделки. Сам концерт -- в значении игра музыкантов -- именуется музыкослад. Полифоническая игра оркестра, или, как сказано в пояснении, согласный гудозвон разнообразных звуков,-- бом-бумье. Естественно, в словаре фигурирует и солист, который по-нововенгерски называется самогласец, а соло -самогласная игра. Что касается певцов, то с их губ слетают не арии, а песницы. Конечно, игру необходимо слаживать, а то начнется полная неразбериха по части тишиоло и живиоло, понимай адажио и аллегро. В распоряжении артистов множество музыкальных инструментов, как то: крылет (нем. Fliigel) или, что то же,-- перунет (это название берет свое начало в особенностях спинета, где звук образуется в результате прикосновения пера к струне, выражаясь правильно, в результате трень-бреньканья). Но музыкант может играть и на глушире, то есть на фортепьяно, где звук приглушается с помощью педали. И вот, наконец, приходится отдать должное нашему бесстрашному словосею, когда он предлагает назвать клавикорд роялем (Барцафалви Сабо образует слово, обозначающее рояль, от венгерского корня "звенеть" по аналогии с тамбурином, получается что-то вроде "звенурина". Это слово существует в венгерском языке до сих пор и обозначает и рояль, и пианино.-- Примеч. пер.). Кажется, это было первое удачное слово, которое положило начало длинному, многотысячному ряду незаконно образованных, но узаконенных в процессе употребления и до сих пор существующих слов, пришедших в нашу речь благодаря обновителям языка. За роялем последовали другие детища Барцафалви Сабо -- опекун, юнец, лестница и т. д. Самым безжалостным вершителем произвола в области словотворчества считается Михай Вандза, автор знаменитого произведения "Тоскующий Амур. Творение сладких предрассветных грежений. Посвящается женскому полу" (Wandza M. A busongo Amor. Egy hajnali edes andalmany teremt-menye. A szepnem kedveert (Pest, 1806)). Из туманного содержания книги выясняется, что перед тем, как автора охватили сладкие предрассветные греженья, он ночью бродил в горах по лесу и там на него нахлынули такие думы:
"Ночь -- безмолвная пора, царство ублаготворенных; я же всего лишь могиложаждущий образ этого мира, обреченная на волшебствование несчастная душа, обломок исковерканной растоптанности. Примите же меня, громоздистые кручи! Дайте мне пристанище в пещере под стрельнозвонной кровлей ваших скал. Прими меня, густо лесящаяся молодежь, ты, темная ночь тенящих ветвей, которая мила мне своей сумрачностью. Этот свод, нашествие ветвей, накрывших меня своими побегами, пусть он будет снадобьем от любви, может, он одарит меня не только тенью, но и приверженностью". А почему, собственно говоря, тоскует Амур? Это становится ясно из описания его встречи с Дианой, о которой сам одураченный Амур рассказывает так:
