— Так проще для них учить вас уважению, — с улыбкой ответил Джек Обри. — Так как они могут привязать вас к решётке на люке у переходных мостков и выбить из вас всю дурь плёткой. Это означает разжаловать мичмана — понизить его в чине, чтобы он перестал быть так называемым молодым джентльменом, а стал рядовым матросом. Он превращается в обычного матроса. Он спит и питается вместе с ними, а любой чин с палкой или линьком может огреть его, а также его могут выпороть. Я никогда не думал, что он на самом деле сможет сделать такое, хотя он не раз угрожал мне этим. Ведь он был другом моего отца, и я думал, что он добр ко мне, хотя так оно и было. Однако он исполнил свою угрозу и разжаловал меня в матросы. Он держал меня в матросах шесть месяцев, прежде чем снова повысить до мичмана. В конце концов, я был ему благодарен, потому что насквозь изучил гондек. В целом они были исключительно добры ко мне. Но тогда я ревел, как телёнок — рыдал как какая-нибудь девчонка, ха-ха-ха.
— Что же заставило его пойти на такой решительный шаг?
— Все произошло из-за девчонки, смазливой темнокожей девчонки по имени Салли, — ответил Джек. — Она сбежала с маркитантской лодки, и я спрятал её в канатном ящике. А мы с капитаном Дугласом и так несколько расходились во мнениях по множеству других вопросов, главным образом касающихся послушания, утреннего подъема, уважения к учителю (у нас на борту был школьный учитель — пьянчужка по имени Питт) и кушанья из потрохов. Второй раз лорд Кейт встретил меня, когда я был пятым лейтенантом на «Ганнибале», а нашим первым лейтенантом был этот чёртов идиот Кэррол. Есть только одна вещь, которую я ненавижу больше, чем пребывание на берегу — находиться в подчинении чертова идиота, который ничего не соображает в морском деле. Он вел себя так отвратительно, так решительно отвратительно, перегибая палку с дисциплиной, что я был вынужден спросить его, не желает ли он встретиться со мной где-нибудь в другом месте. Именно это ему и было нужно: он бросился к капитану и заявил, будто бы я вызвал его на дуэль. Капитан Ньюман сказал, что это чепуха, но что я должен извиниться. Я не мог пойти на это, потому что извиняться мне было не за что, как видите, правда была на моей стороне. За это меня отправили в военный трибунал, где я предстал перед полудюжиной кэптенов и двумя адмиралами. Одним из адмиралов был лорд Кейт.
— Что же произошло?
— Дерзость, меня официально обвинили в дерзости. Затем мы встретились и в третий раз, но не стану вдаваться в подробности, — произнёс Джек. — Любопытная вещь, — продолжал он, с удивлением выглядывая из кормового окна. — Чрезмерно любопытная вещь, но не может быть, чтобы существовало так много людей, которые являются чёртовыми идиотами и ничего не смыслят в морском деле, и при этом достигли бы командирского чина на королевском флоте. И все же получилось так, что я служил под началом по крайней мере двух таких типов. Я действительно решил, что на этот раз моя песенка спета: конец карьере, увы, бедный Борвик[47]. Восемь месяцев я проторчал на берегу, мне было так же тоскливо, как и тому парню в пьесе. Каждый раз, когда у меня появлялась такая возможность, я отправлялся в город и ошивался в этой окаянной приемной Адмиралтейства. Я действительно решил, что моря мне больше не видать, и я проведу остаток жизни лейтенантом на половинном жаловании. Если бы не моя скрипка, охота на лис, в которой я участвовал, когда удавалось достать лошадь, то я бы, пожалуй, повесился. Полагаю, что в то Рождество я в последний раз видел Куини, если не считать одной встречи в Лондоне.
— Она вам приходится теткой или кузиной?
— Нет, нет. У нас вообще нет никаких родственных связей. Но мы, можно сказать, росли вместе. Точнее сказать, она меня вырастила. Я помню, что она всегда была взрослой девушкой, а не девочкой, хотя уверен, что между нами не более десяти лет разницы. Она такая славная и добрая. Они жили в Дэмплоу, в соседнем доме рядом с нашим, практически в нашем парке. После того как моя мама умерла, я проводил в их доме столько же времени, как в нашем. Даже больше, — добавил он задумчиво, разглядывая висячий компас, располагавшийся над его головой. — Вы знаете доктора Джонсона — автора словаря?
— Разумеется, — воскликнул Стивен со странным выражением лица. — Самый порядочный, самый достойный из современников. Я не согласен ни с чем из того, что он заявляет, за исключением того, когда он говорит об Ирландии, но я его почитаю, а за его «Жизнь Дикаря» я его люблю. Более того, меньше недели назад я завидовал ему так, как никогда и никому. Как странно, что вы упомянули о нём сегодня.
