14Жеманство… — «Я не люблю видеть в первобытном нашем языке, — писал Пушкин Вяземскому (в конце ноября 1823 г.), — следы европейского жеманства и французской утонченности. Грубость и простота более ему пристали».
В ЕО, однако, Пушкин не придерживался «библейской похабности», которую исповедовал.
Варианты10—11 Вторая беловая рукопись:
У нас в уборах и в стихахИ даже в наших именах…13—14 Черновик (2369, л. 35):
Я б это доказал тотчас,Но дело не о том у нас.<p>XXV</p>Итак, она звалась Татьяной.Ни красотой сестры своей,Ни свежестью ее румяной4 Не привлекла б она очей.Дика, печальна, молчалива,Как лань лесная, боязлива,Она в семье своей родной8 Казалась девочкой чужой.Она ласкаться не умелаК отцу, ни к матери своей;Дитя сама, в толпе детей12 Играть и прыгать не хотелаИ часто целый день однаСидела молча у окна.2 После оборотов с отрицанием Пушкин, несмотря на интонационную подсказку, не начинает предложения с союза «но» для перечисления компенсирующих качеств героини (стилистически им найдется место только в гл. 8, XIV и XV). Ср. анонимную «Современную жену» («The Modern Wife», London, 1769, I, p. 219–220; капитан Уэтсбери сэру Гарри):
«Она [Джульетта, младшая дочь леди Бетти Перси] не была красива, но в высшей степени обладала тем je ne sais quoi[409], которое пленяет более, нежели слишком правильная красота… Я был очарован… ее здравым смыслом, простотой обхождения, столь свободной от ветрености, кокетства или жеманства».
8…девочкой чужой (тв. пад. после «казалась») — странной девчушкой, беспризорным ребенком, девочкой-подкидышем.
Тема необщительных детей обоего пола была распространена в романтической литературе. Так, Розамунда Грей у Чарльза Лэма «с детства была удивительно скромной и задумчивой…» («Розамунда Грей», гл. 1).
14Сидела молча у окна. — Гл. 3, V, 3–4: «…молчалива… / Вошла и села у окна»; гл. 3, XXXVII, 9: «Татьяна пред окном стояла»; гл. 5, I, 6: «В окно увидела Татьяна»; гл. 7, XLIII, 10: «Садится Таня у окна»; гл. 8, XXXVII, 13–14: «…и у окна / Сидит она… и все она!..» Селеноподобная душа Татьяны постоянно обращена к романтической уединенности, окно становится символом тоски и одиночества. Образ Татьяны, последний раз встающий перед мысленным взором Онегина (гл. 8, XXXVII, 13–14), очень тонко смыкается с той Татьяной, которую он увидел впервые (гл. 3, V, 13–14).
Варианты4—6 Отвергнутое черновое чтение (2369, л. 35 об.) предполагает иное начало:
Вы можете, друзья мои,Себе ее <…> представить самиНо только с черными очами…Слова, вычеркнутые Пушкиным, почти наверняка были «и сами», рифмующиеся с «глазами»{58}.
14 Черновик (там же): «с книгой» вместо «молча».
<p>XXVI</p>Задумчивость, ее подругаОт самых колыбельных дней,Теченье сельского досуга4 Мечтами украшала ей.Ее изнеженные пальцыНе знали игл; склонясь на пяльцы,Узором шелковым она8 Не оживляла полотна.Охоты властвовать примета,С послушной куклою дитяПриготовляется шутя12 К приличию, закону света,И важно повторяет ейУроки маменьки своей.14 — XXVII, 1 — Еще один редкий случай, когда одна строфа плавно перетекает в другую.
<p>XXVII</p>