Комментарий к роману "Евгений Онегин" полностью

Шатобриан, безусловно величайший французский писатель своего времени, замечательно сказал в 1822 г.: «Si Richardson n'a pas de style (ce dont nous ne sommes pas juges, nous autres 'etrangers), il ne vivra pas, parce que l'on ne vit que par le style» («M'emoires d'outre-tombe», ed. Levaillant, pt. I, bk. XII, ch. 2)[471].

Ричардсон не обладал собственным стилем, однако его отдельные живописные пассажи заслуживают внимания. К несчастью, Прево сократил и выхолостил оригинал. Так, в «Грандисоне» он тщательно вымарал такие подробности, как блестящие описания в духе Хогарта «порочного» сообщника, помогавшего сэру Харгрейву (в попытке похищения истеричной Гарриет), — высокого, ширококостного, косолапого, неопрятного, краснорожего и прыщавого священника. И конечно же, этот перевод изобилует ошибками, диктуемыми клише французского «bon go^ut»[472] того времени (например, приятная текучесть «плывущих за мной косяков дураков» переведена как «une multitude de fous qui me prodigauient leur admiration»[473]).

1—5 Черновик (2369, л. 50; см. также коммент. к гл. 3, VI, вариант 13–14):

Упоминание о ее покойном отце словно возвращает нас к теме гл. 2, XXIX, 5—12 (черновик 2369, л. 36 об.).

1, 3…героиной… Дельфиной… — Для того чтобы творительный падеж «героини» (необходимый после «Воображаясь») рифмовался с «Дельфиной», наш поэт заменяет правильное окончание — ней на несуществующее — ной.

3Кларисой… — См. коммент. к гл. 3, IX, 10.

3Дельфиной… — Если устаревших «Вертера» и «Юлию» сегодня еще можно читать, по крайней мере с позиций бесстрастного исследования, то мадам де Сталь не переносима ни при каких обстоятельствах. Мне думается, что Пушкин не стал бы навязывать своей Татьяне роман в письмах «Дельфина» (1802; произведение, состоящее из 250 000 бесцветных невыразительных слов), если бы помнил, что тот не обладает даже псевдоэкзотическим блеском пресловутой «Матильды» Коттен, не говоря уже об эмоциональном накале романов Гёте и Руссо.

Дельфина д'Альбемар, вдова двадцати одного года, продирается сквозь тернии любовного романа в 1790–1792 гг. Ее возлюбленный Леонс де Мондовиль женат, и в конце концов она расстается с ним, понуждаемая моральным долгом по отношению к его жене. Когда Дельфина заболевает, герой стоит «attach'e aux colonnes de son lit, dans un 'etat de cotraction qui [est] plus effrayant encore que celui de son amie»[474] (ч. IV, письмо IV). В четвертой части романа (письмо XIX: Дельфина к мадам де Лебенсэ) описано несколько сцен шумной возни: «…je me jetai aux genoux de L'eonce… il… me replaca sur le canap'e, et se prosternant `a mes pieds»[475] и т. д. Как художница Сталь абсолютно слепа: «Matilde, lui dis-je en serrant ses deux mains qu'elle 'elevoit vers le ciel»[476] (ч. IV, письмо XXXIV).

5 См. коммент. к IX, 3–4.

14…Грандисон. — Здесь Чижевский в своих комментариях к ЕО (с. 237) снова дезинформирует читателя (см. коммент. к гл. 2, XXX, 3): «Грандисон — герой „Клариссы Гарлоу“ Ричардсона». К тому же он полагает, что Пушкин читал эти романы по-русски.

В беловой рукописи присутствует дополнительная строфа: