Увы! друзья! мелькают годы —И с ними вслед одна другойМелькают ветреные моды4 Разнообразной чередой —Все изменяется в природе:Ламуш и фижмы были в моде;Придворный франт и ростов шик8 Носили пудреный парикБывало нежные поэты;В надежде славы и похвалТочили тонкий мадригал12 Иль остроумные куплеты;Бывало храбрый генералСлужил и грамоты не знал.6Ламуш и фижмы были в моде. — Томашевский (ПСС 1957, с. 625) объясняет, что ламуш — это «карточная игра, вышедшая из моды в начале XIX века». Я выяснил, что эта игра, называемая по-французски «la mouche» или «pamphile» («pam» означает «валет треф»), была известна в Англии как «лу» («lu» или «loo», от более старого англ. lanterloo, фр. lanturelu, что означает «рефрен»). Мне кажется, хотя у меня и нет возможности это проверить, что разновидность лу с пятью картами называлась в России в XVIII в. «квинтич». Любопытно отметить, что лу, которую Пушкин уже в 1823 г. считал реликтом XVIII в., снова вошла в моду через четыре года, судя по полицейскому отчету от марта 1827 г. об игре Пушкина в карты. <…>
Однако я вовсе не уверен, что Пушкин здесь имел в виду карточную игру. Поскольку он сосредоточен на убранстве, «ламуш» вполне может означать кусочек черной тафты — по-русски «мушку», которую начиная с 1650-х гг. французские и английские дамы приклеивали на подбородок или щеку, чтобы оттенить белизну кожи.
Слово «фижмы» происходит от немецкого «Fischbein»[477] и обозначает определенный вид юбки, которую дамы в XVIII в. надевали поверх обручей, сделанных из китовых костей. Нижние юбки на обручах вошли в моду во второй половине XVII в. Они сродни более ранним моделям «farthingale» и появившимся позднее кринолинам.
10В надежде славы и похвал… — Неудачная тавтология усугубляется в читательском восприятии сравнением со схожей начальной строкой из более позднего стихотворения Пушкина: «В надежде славы и добра…» («Стансы», 1826, написанные в честь Николая I).
<p>XI</p>Свой слог на важный лад настроя,Бывало, пламенный творецЯвлял нам своего героя4 Как совершенства образец.Он одарял предмет любимый,Всегда неправедно гонимый,Душой чувствительной, умом8 И привлекательным лицом.Питая жар чистейшей страсти,Всегда восторженный геройГотов был жертвовать собой,12 И при конце последней частиВсегда наказан был порок,Добру достойный был венок.2…пламенный… — явное клише, характерное для Пушкина и его школы. Первый ударный слог этого трехсложного слова легко — возможно, слишком легко — совпадает со вторым метрическим ударением четырехстопного ямба, так что конец слова соскальзывает в банальную модуляцию в русском стихе — скад на третьей стопе в строке из трех слов (как здесь). Схожие метрические элементы содержат слова «радостный», «трепетный», «девственный» и т. д., а также множественные числа двусложных прилагательных (включая различные падежи и роды) — например, гл. 3, XVI, 12: «Напевы звучные заводит». «Пламенный» близко по значению к «пылкий» — еще одно излюбленное слово Пушкина и представителей его школы.
5…предмет… — Вероятно, любимый «предмет» автора — это его герой.
9Питая жар… — распространенный галлицизм. См., например, Драматическую эклогу («трагедию») Расина «Федра» (1677), III, I: «Vous nourrissez un feu…»[478]; есть и другие бесчисленные примеры.
10Всегда восторженный герой… — Первые два слова образуют тот же самый эпитет, который применен в гл. 2, VI, 13 к манере Ленского вести разговор — «Всегда восторженная речь»; и поскольку этот стих еще звучит в сознании, читатель автоматически соединяет «всегда» и «восторженный». На самом же деле логика дидактического изложения в этой строфе предполагает, что «всегда» относится к следующей строке («Всегда… готов») и согласуется со следующим «всегда», определяющим неизбежность наказания порока и вознаграждения добродетели.
<p>XII</p> 