В шатре одном старик не спит:Он перед углями сидит………………………И в поле дальнее глядит…<p>III</p>Его нежданным появленьем,Мгновенной нежностью очейИ странным с Ольгой поведеньем4 До глубины души своейОна проникнута; не можетНикак понять его; тревожитЕе ревнивая тоска,8 Как будто хладная рукаЕй сердце жмет, как будто безднаПод ней чернеет и шумит…«Погибну, – Таня говорит, —12 Но гибель от него любезна.Я не ропщу: зачем роптать?Не может он мне счастья дать».9 В русском переложении С—СXII октав XXIII песни «Из Ариостова „Orlando furioso“» (а точнее, из его французского пересказа «Roland furieux»), сделанном Пушкиным в 1826 г. (см. мой коммент. к гл. 1, LIV, 4), наш поэт переводит с французского пассаж «son coeur se glace: il lui semble qu'une main froide le lui presse»[665] четырехстопным стихом:
И нестерпимая тоска, как бы холодная рука,Сжимает сердце в нем ужасно…Удивительные перемещения и переходы!
Итальянский текст (песнь XXIII, октава CXI, 6) таков:
Stringersi il cor sentia con fredda mano…[666]Лудовико Ариосто (1474–1533) начал писать эту историю о страстной любви в 1505 г. и работал над ней одиннадцать лет. Первое издание 1516 г. состоит из сорока песен, а издание 1532 г. из сорока шести (4842 октавы). Талантливому французу Луи Элизабет де Лавернь, графу де Трессану (1705–1783) потребовалось три месяца, чтобы переложить изысканные мелодии божественного Лудовико на язык легкой французской прозы. Несмотря на то, что выходу в свет этого переложения предшествовало появление других, более точных переводов, лишь «Неистовый Роланд. Героическая поэма Ариосто» («Roland furieux. Po`eme h'ero"ique de l'Arioste» в переводе Трессана, 1780) претерпела на протяжении XIX в. множество более или менее переработанных переизданий (например, Панелье, 1823).
<p>IV</p>Вперед, вперед, моя исторья!Лицо нас новое зовет.В пяти верстах от Красногорья,4 Деревни Ленского, живетИ здравствует еще донынеВ философической пустынеЗарецкий, некогда буян,8 Картежной шайки атаман,Глава повес, трибун трактирный,Теперь же добрый и простойОтец семейства холостой,12 Надежный друг, помещик мирныйИ даже честный человек:Так исправляется наш век!3В пяти верстах от Красногорья… — В славянских географических названиях понятие «красный», то есть «красивый», «праздничный», иногда связано с древними представлениями о магической силе огня, весенней поре и др.; от «огненного» красного всегда легко сделать следующий шаг к «красному» в его обычном сегодняшнем смысле. Желал того Пушкин или нет, но распространенное название поместья Ленского несет в себе более глубокие связи с поверьями и ворожбой прошлого, чем скупое английское «Fairhill». Такие сочетания, как Красная Горка, ассоциируются не только с представлениями о яркой красоте природы (или, если быть более точным, с красным цветом камня, песка или сосновой коры), но и с некоторыми захватывающими дух, хотя и традиционными языческими весенними обрядами и играми, о которых так скучно пишут в трудах по антропологии.
6В философической пустыне… — «Пустыня» — это «d'esert» французского псевдоклассицизма. А также «retraite». Ср.: Мармонтель, «Урок несчастья» в «Нравственных повестях»: «Tout le monde conna^it la retraite philosophique qu'il s''etait faite au bord de la Seine»[667].
7Зарецкий — Некоторые любители прототипов ошибочно видят в этом образе пародию на Федора Толстого (см. коммент. к гл. 4, XIX, 5 и гл 6, VI, 5–8)
10 Cр.: гл. 2, XXXVI, 9.
13 Замечание Лернера[668] отослало меня к высказыванию Вольтера («Кандид» 1759, гл. 30): «Il n'y eut pas jusqu' `a fr`ere Girofl'ee qui ne rend^it service; il fut un tr`es bon menuisier, et m^eme devint honn^ete homme…»[669]
<…>
Чижевский (с. 267) проводит здесь совершенно ошибочную аналогию с использованием Гоголем слова «даже» в «Шинели».
