— Закрой глаза… люди всякие есть… есть хорошие, есть плохие. Есть те, что ни жизни, ни крови не пожалеют, а есть и те, что последнюю кроху у голодного изо рта вынут и радоваться станут собственной ловкости… слушай меня.
Астра слушала.
Ведьма же пошла, осторожно ступая по желто-красному ковру. И вдруг ожили тканые листья, и запахло лесом, живым, осенним. И запах этот одурманил.
— …не в людях дело… но в тебе… не спеши верить каждому, но и не прячься от всех… боль по ниточке, по капельке… плачь, если выйдет.
Не выйдет.
Никогда-то не выходило.
— Не держи в себе…
Листья кружат, будто ветром невидимым подхватило, подняло, заслонило от мира. И в коконе этой ненастоящей листвы спокойно. Это спокойствие давит, заставляя острее ощутить свою слабость.
И страх.
А ведь обещала, что заберет.
— Как заберу, если ты не отдаешь? — голос ведьмы шелестел, вплетаясь в песню ветра. И в ней, помимо этого голоса, было много иных.
…Серафимы Кузьминичны.
— …сиди смирнехонько и носу не высовывай. Ясно? На вот тебе горбушку. Бери-бери… ишь, выхудла, кости одни остались. И глаза. Прикрой. Морок на тебя наводить стану, а то мало ли… с мороком всяко спокойнее.
Сила у Серафимы Казимировны течет, что вода.
Ледяная.
И лед этот обжигает, заставляет кривиться от боли.
— Терпи… тебе оно на пользу. Любая отрава, она и яд, и лекарство… мне вот яд, а тебе, глядишь, и поможет. Спи уже, вижу, что устала… и поплачь. Нет? Вот же, упрямая… слезы нужны. Когда рана кровит, то кровь из тела дурное выносит. Так и слезы душу очищают, дают ранам затянуться…
Она пытается плакать, но не выходит.
Глаза сухие.
Душа… тоже.
…шепот уносит.
— …дорогой, мне кажется, что ты позволяешь себе высказываться… чересчур уж резко, — матушкин голос доносится из-за запертой двери. — Что будет, если твои слова истолкуют превратно?
От матушки пахнет духами.
Тяжелый запах, но ей идет. В памяти Астры этот запах прочно увязан с гладкостью атласа, с мягкостью матушкиной кожи, которая бледна.
В белых волосах поблескивают камни.
Их немного, но вовсе отказаться от драгоценностей матушка неспособна. Она наклоняется, чтобы поцеловать Астру.
— Веди себя хорошо, милая. Скоро вернемся.
На отце черный фрак. Он уже натянул перчатки. Но тоже склоняется, чтобы поцеловать Астру. Треплет ее по волосам.
— Совсем большая стала… поедешь завтра в клинику?
Конечно.
И Астра поспешно закрывает глаза, чтобы это завтра поскорее наступило. Быть может, ей даже позволят не только смотреть, но и поделиться силой с кем-нибудь.
Не будет завтра клиники.
Ночью родителей заберут. И нянька исчезнет. И…
Душа треснула, снова, по старой ране, на сей раз едва не пополам, отворяя запертую боль. И слезы потекли потоком, с которым Астре было никак не справиться. Она пыталась их запереть, вернуть, понимая, что так неправильно, но не умея иначе.
— Плачь, — прошептал ветер голосом ведьмы, и в нем почудилось сочувствие, но это неправда. Все знают, что ведьмы не умеют сочувствовать.
А дивы — плакать.
