Рядом со стоянкой была устроена пластмассовая детская площадка. Оттуда доносился хохот, – это очередная компания, взяв в плен Деда Мороза, веселящегося со Снегуркой и детьми на разноцветных лестницах и горках, сверкая вспышками цифровика, делала очередное фото на память.
А дедок был уже веселенький, наугощавшийся в разных компаниях. Мой папа сказал бы: «Не дерябнуть Деду за Новый год – считай, весь год пропадет!»
И лишь один человек стоял по стойке смирно, в костюме при бабочке и фальшиво улыбался. Очевидно, это был шофер той машины, в которую собиралась уместиться все это количество народу. Он был трезв, как стеклышко. Еще бы! Тащиться через всю Москву, стоять в удушливых пробках… и с такой компашкой! Пропади она пропадом, эта кольцевая!!!
Меня даже не повеселило, что машина эта была – хаммер, вызывающе розового поросячьего цвета. С хвостиком-закорючкой, прицепленным к бамперу автомобиля.
Злая на весь белый свет, едва сдерживающая слезы, я перегружала содержимое корзины в багажник. Пакеты, пакетики и кулечки с бантиками.
Что бы я делала здесь без маминой машины?
А мой Пежо мы продали еще летом. Без отца нам пришлось затянуть пояса. Я попыталась пошутить на тему похудания но, встретив мамин взгляд, просто язык проглотила.
Я училась на платном дневном, и на четвертом курсе мне подрабатывать было некогда. Чтобы перейти на бюджетную форму, я притащила в деканат все эти дурацкие справки из ЗАГСа после родительского развода. Я была круглая отличница и шла на красный диплом. Так было стыдно!
Пожалели… Перевели.
Это было так унизительно, что я три дня проревела и ходила опухшая. Даже подружки и ребята из группы не подшучивали.
Поганый кризис и поганый родительский развод. Как обокрали. А меня они спросили, когда пошли разводиться?! Я большая девочка, мне уже двадцать два. Но я почувствовала себя младенцем, забытым в люльке. Голодным и замерзшим, оставленным на съедение волкам в густой лесной чаще.
А народ на стоянке веселился от души. Жаль, что вместо снега под ногами была какая-то скользкая размазня.
Но вдруг, возвращая к действительности, какая-то девчонка-малявка запищала с пластмассовой горки: «Папка, смотри, как я с горки щас съеду!»
И я заплакала. Села в машину, руки на руль положила и заревела белугой.
Вдруг вздрогнула оттого, что в окно машины постучали. Это был размалеванный клоун, который корчил мне рожи. Я опрометчиво открыла дверцу и получила в подарок воздушный шарик с привязанным к ниточке леденцом. Размалеванный дядька растянул пальцами свой малиновый рот за уголки почти до ушей и помчался дальше. Осчастливливать народ.
Компаниями и поодиночке. Ха-ха!
Подъезжая к дому, я позвонила маме, но она даже не вышла меня встречать.
Затащив все в квартиру, разложила по полкам холодильника, я проверила еще раз, ничего ли не забыла. Уф, Слава Богу, все, как всегда. И плюхнулась в кресло в прихожей, утирая вспотевший лоб.
Шампанское – полусладкое, Токай Фурминт, две баночки с икрой, финский сервелат, плоский и белесый, шпроты. Знакомый с младенчества набор.
«Картошка, капустка, морковка, горох… И суп овощной оказался неплох!».
Юлиан Тувим. Классик детской польской литературы.
И я еще пробую юморить. Нашла время.
Ладно, смотрим дальше. Ну, все остальное тоже на местах. Майонез, горошек… По крайней мере, с тех пор, как я себя помню. Правда, я для себя еще прикупила баночку маринованных осьминожков. Но это было единственное отступление от годами установленного меню. Покупая все к празднику, семейным традициям я не изменила.
Семейные традиции – это святое, как говорит мой дед. А мой обожаемый дед – это что-то. Вот.
Но мама, мама…
Даже ключи от своей машины давала неохотно, когда я поехала за продуктами, просто пожалела меня. Не тащить же в руках такую тяжесть из магазина.
Ей не нужно было шампанское. И икра ей была тоже не нужна. И любимый Токай… Что-то такое, что еще висело на ниточке внутри, вдруг оборвалось и полетело в бездну. Без папы ей ничего не было нужно.
Она и вообще не хотела никакого праздника. И елку не стала наряжать. И мне запретила. Когда я сама достала все коробки с антресоли, мама сказала твердо и сухо: «Убери все сейчас же назад!» И сжав виски пальцами, уткнулась в подушку на своей кровати.
Ёлку мы всегда наряжали втроем. С папаней.
А Новый год приближался неотвратимо.
Обычно всеми этими праздничными хлопотами у нас в семье занимался отец, даже нас с мамой не брал. Говорил, что от нас одна суета и поросячий визг.
И тепла в нашем доме больше не было. Хоть печку-буржуйку ставь.
Однажды я застала маму, сидящую в кресле у окна. Она, прикрыв глаза рукой, монотонно и заунывно повторяла чьи-то стихи:
Как молитву читала. А меня аж зазнобило.
Я тихонько прикрыла дверь в спальню. ИХ спальню. Накинула куртку и, схватив шарф, пулей вылетела из квартиры. Видеть и слышать все это я больше не могла.
Может к деду с бабулей съехать? Не возьмут. Она их дочь. Дед скажет, что я предательница.
