Взрослые начинают обниматься и почему-то плакать и смеяться одновременно. Потом мой папа выносит только что купленный вместо патефона проигрыватель. Взрослые начинают танцевать. Я так люблю наблюдать, как танцуют мои родители. Как здорово шуршит и посверкивает мамина темно-синяя, муаровая юбка и в такт ей позвякивают медали на папином летном кителе…
Но меня опять уже клонит в сон.
В это время через открытую форточку прыгает с улицы кот Сережка, попадая задними ногами в студень, выставленный на холод тетей Женей…
Обо всем этом я вспоминаю, сидя в машине напротив своего старого дома. Там давно уже никто не живет. Дом отреставрирован и в нем находится школа графических искусств.
Это мистическое совпадение, потому что по второму своему образованию я – художник график.
Ноябрьский ветер гонит несколько желтых листьев по переулку. Вечер потихоньку спускается на Москву.
Ноябрьский вечер 2004 года.
Я достаю свою записную книжку, и рука моя сама выводит:
Мы сидим с папой на старой раздвоенной вишне у забора, который выходит на деревенскую улицу. Папа помогает делать мне удобное сиденье из нескольких досок. Он притащил с хозяйственного двора, где у него залежи всякой всячины, приличный кусок каната. Каким-то хитрым узлом-восьмеркой скрепил стволы вишен и закрепил на этом канате три небольшие доски. Я опробовала и пришла в полный восторг! Можно не только сидеть, но и даже хватает длины, чтобы лечь. Лет мне пока только 11 и росту во мне метр с кепкой.
– Готов твой насест, только ты объясни мне, – говорит папа, – зачем тебе все это? Ты Тарзан что ли или Соловей разбойник?
– Это зависит от обстоятельств, – серьезно отвечаю я, – но вообще-то это засада снайпера. Ну, вообщем-то, как ты помнишь, Ворошиловский стрелок я.
Папа любит давать мне разные прозвища. В зависимости от обстоятельств.
Стрелком меня назвал старенький хромой дядечка, работающий в тире центрального парка в Трускавце, куда возили меня родители пить Нафтусю. Гадость же, скажу я Вам, эта Нафтуся, теплая и маслянистая, да пахнет то ли бензином, то ли керосином. Мы ходили трижды в день в центральный бювет. На память я привезла оттуда поильничек, из которого пила эту, как утверждала моя мама, божественную воду. Ну, сейчас не об этом…
– И в кого же ты собираешься стрелять и чем? – спрашивает меня папа.
– Во! – я показываю заготовленные еще с прошлого года вишневые косточки и задеревеневшую за год лежания на полатях у печки и трубку, которую сделала из огуречника еще года два назад. А косточки я умыкнула у бабушки в прошлом году, когда она готовила вишню для варенья и вышибала специальной штукой косточки из ягод. Косточки эти на печке тоже хорошо просохли за зиму и гремят в железной банке из-под чая, как камушки.
– Серьезная подготовка, – кивает головой папа, – а если попадешь в глаз?
– Теперь уже не промахнусь. Теперь я Зоркий Сокол.
– Индеец какой нашелся! И надо мне было на свою голову купить тебе собрание сочинений Купера. А без лестницы сама-то слезешь?
– Легко!
– Ну, сиди, Тарзан, – сказал папа, собирая инструменты и унося лестницу, – ведь высоко же! Два метра! Не свались!
Я торжествую!
Листва у вишни такая густая, что меня не видно даже снизу, не то, что с улицы, Тем более, перед нашим забором липовая аллея. Липы еще не очень высокие, так что меня не видно, но у меня обзор – мечта!
Расстелив на досках байковое одеяльце, в которое еще меня заворачивали, я получила удобную лежанку. К железной банке, где у меня лежат вишневые косточки, папа приделал мне ручку из проволоки, и я повесила ее удобно рядом с лежанкой, туда же, в банку поставила и трубку.
Я улеглась и огляделась еще раз! Сколько переспевших ягод! Снизу их и не видно сквозь густую листву. Объеденье!
Так! Но надо быть начеку! Вся деревенская улица у меня, как на ладони, а меня среди листвы, да в пестром зеленом сарафане не видит никто.
…Шоссе пересекает нашу деревню Таганьково перпендикулярно единственной деревенской улице. Поэтому, уж так повелось, в деревне говорят «тот» край и «этот» край.
И для всех жителей «Этого» края другой является «Тем». И наоборот.
На одном краю всего девять домов, на остальном – тридцать четыре.
Наш дом стоит на меньшем краю.
Мой кровный враг жил на «Том», большом краю. Обычно он крутился на своем велике на автобусной остановке, около взрослых ребят, которым лет по 15-16. Ровесники его не жаловали.
Звали его за противно-дразнильный и драчливый характер Витька-бес, Бесило, Бурило (отец у него работал бурильщиком). Был он на год младше меня.
Это был толстый рыжий мальчишка, с редкими неровными зубами, стриженный всегда под «бобрика». К тому же он был картавый.
