Лейтенант Барбентан выстраивал своих людей, которых водили на переосвидетельствование. Народ жалкий, надо прямо сказать, набор в целом не очень молодой, и никто еще не обмундирован… самая пестрая вольная одежда… один из них, человек лет сорока, невысокий, в очках, лицо испитое, коротконогий, шепнул ему: — Господин лейтенант! — Лейтенант остановился и посмотрел на него. Лейтенант Барбентан такой же лейтенант, как и все прочие. Он обмундировался наспех в последние дни пребывания в Париже. Вроде того, как срочно заказывают траур. Старый синий китель был тронут молью. Пришлось сшить новый. А поясной ремень, портупея и прочее — одна рвань! Нечего сказать — придумал! Тот, в очках, поднял на него застенчивый взгляд. — Господин лейтенант… что бы ни случилось… никогда я не забуду вашей статьи в «Юманите»… на следующий день… — Так. Незачем допытываться. Незачем отвечать. Это могло значить одно. А могло значить и обратное. Возможно, он хотел проверить, что ответит лейтенант. Лейтенант Барбентан скомандовал: — Направо! Ряды вздвой!
У лейтенанта Барбентана на кителе защитного цвета орден за ту войну, звездочка и пальмовая ветвь на ленточке. Арман не носит ни нашивок за ранения, ни медали межсоюзного командования, на которую имеет право… Ну, а эта желтая выцветшая ленточка, что такое? — Это, доктор, военная медаль: под Верденом я был сержантом… — Врач не в духе: батарея уходит. Ему совсем не охота киснуть на линии Мажино. Отсюда еще можно было бы смотаться в Париж разок-другой… А что означают перемены в кабинете?
Он смотрит на Армана своими испанскими глазами. Война начинается неважно. Что ответит Барбентан из «Юманите» на то, что война начинается неважно? Барбентан отвечает: — Видели у нас в столовой мужчину с глазами навыкате… рослый такой, да… Так это господин Ватрен, светило парижской адвокатуры, по крайней мере, так его аттестует «Энтрансижан»[157]. У него связи в министерстве, он, вероятно, вам все растолкует.
На Ватрене синий мундир, серые вельветовые штаны в рубчик. Здесь есть, кроме него, еще один офицер авиации. Бывшие летчики сразу узнают друг друга по синим мундирам, с которыми они не расстались, хотя это и не по уставу. Только Ватрен не носит таких воротников, как у летчиков; он в закрытом френче, с крахмальным воротничком, который белой полоской выделяется на его красной бычьей шее. Ватрен сразу же узнал Барбентана и с интересом присматривается к нему, но старается устроить так, чтобы разговаривать с ним только при свидетелях: при лейтенантике Сиври или при одном из капитанов — тот, что страдает одышкой, черноусый, с гнилыми зубами, до войны держал гостиницу… верно из «Боевых крестов»… он то и дело повторяет: когда смотришь на вещи с нашей социальной точки зрения… Его фамилия не то Мэтр, не то Местр…
Да, в «Энтрансижане» писали, что господин Ватрен, светило французской адвокатуры, покинул свою контору и доблестно пошел добровольцем. А теперь он здесь, в Куломье, вот вам и вся доблесть! В столовой над ним подтрунивают. Ватрен это, конечно, замечает. Его друзья в «Энтрансижане» немножко перестарались. Врач из «Аксьон франсез» уверяет, будто лейтенант Ватрен масон. И несмотря на министерские связи знаменитого адвоката, доктор питает больше доверия к тому, что мог бы сказать о войне Барбентан, если бы только Барбентан не отмалчивался и не переводил разговор на погоду. — Понимаете, дорогой мой, только мы с вами люди принципиальные. От ваших принципов меня, конечно, воротит, но все же это принципы. Да уж так ли далеко от вас до графа Парижского[158]? Я, как приверженец Морраса… В лице его королевского высочества я вижу наследника монархии, но это не значит, что мои убеждения… Я вам больше скажу… Как вы думаете, в случае реставрации, с кем король станет управлять Францией? Не с теми, кто возвратит ему корону, не с нами: мы будем в оппозиции. Он подберет себе министров из христианских социалистов типа Марка Санье и из второразрядных радикалов типа Монзи, Мало или Кея… хотя бы Бержери… может быть, даже из социалистов вроде Поля Фора… как знать? Может, и вас… А пока что вы тоже думаете, что катастрофа неизбежна? Все мои друзья уверяют, что мы быстро катимся к катастрофе. По-моему, мы начали неважно, очень неважно…
Странно быть оптимистом в настоящих условиях. Но по сравнению с военврачом Арман оптимист. Катастрофа? Как вам сказать… Разница между ним и доктором та, что доктор не верит в существование французского народа. Когда он говорит о «стране как таковой», то подразумевает страну с ее традициями, то есть с теми традициями, которые ему по душе, с великими покойниками и могилами, — а покойники, что захочешь, то и будут говорить, они ведь под землей, — но без живых, без народа, который создает традиции. Оптимизм Армана зиждется как раз на самом существовании французского народа. Он сказал это Ксавье де Сиври в присутствии Ватрена.
Адвокат покачал головой.
— Это правда, вы неисправимые оптимисты, все вы такие…
После этих слов разговор оборвался.
