— Вы признаете только сюрреалистов, — вставила Дэзи. А между прочим, говорят, что Диего как раз склоняется к сюрреализму.
— Кто вам это говорил? Должно быть, ваш муж — у кого еще такой злой язык! Он, вероятно, будет выступать по радио, когда вернется с фронта? Раз надо врать, так пусть уж врет настоящий писатель! Простите, Дэзи, — я изливаю желчь на вашего супруга, потому что ревную вас к нему… Да, о чем это я? Я хотел сказать, что в Диего главная суть не живопись: было время, когда художники все свои чары вкладывали в картины… а в наши дни…
— You, awful boy![209] Госпожа Виснер — кузина Луизы, you know[210]?
— Ну и что же? Уж и посплетничать нельзя… Неужели вас шокирует, что я называю вещи своими именами? Мне кажется, вы не из таких. Значит, можно продолжать? Ведь Луиза возила его с собой на Лидо, — смотрите, до чего он там обгорел! Видите ли, в политике я реалист и считаю характернейшей чертой нашей эпохи, что современные молодые люди… молодые люди такого типа… Вот что — вообразите себя сто лет назад, в мире бальзаковских героев, в доме Нусингена… почему бы и нет? И Нусинген был барон. Но Диего не Растиньяк. Согласен, он тоже недурен. Только как же за это время поумнели женщины! Их уже не устраивают молодые честолюбцы, которые могут завести бог знает куда. Современные растиньяки — это комнатные собачки или, если хотите, садовые, но, дорогая Дэзи, сады теперь уж не те! Вспомните левобережные особняки… вы никогда не бывали в итальянском посольстве? Сколько очарования в этих деревьях и лужайках на улице Сен-Доминик или на улице Гренель! Или, скажем, в отеле Матиньон. Я как раз был там на днях у Жироду… кстати, вы знаете, что его переселили в «Континенталь»? Ну, понятно, знаете, ведь Люк там работает! Это настоящая казарма… «Симон патетический»[211] в роли капрала! Конечно, таким образом он оказался на правом берегу… Теперь ведь не полагаются даже на близость Алексиса Леже. Лучше было бы уж прямо переправить Жироду в предместье Сент-Оноре — до него бы скорее доходили приказы английского посольства.
— Кстати, об итальянском посольстве, — ввернула Дэзи. — Наша Помпадур уже в объятиях князя.
— В объятиях?
Висконти вскочил, чтобы взглянуть, и едва успел подхватить хрусталь Теофиля Готье. — Ну, что за привычка преувеличивать! Знаете, говорят, будто бы мы ему обязаны тем, что Муссолини не напал на нас.
— А я думала, что князь очень не в ладах с дуче, — заметила Дэзи.
— Прямо поразительно, до чего вы осведомлены, дорогая! Да, я слышал, что в Венеции, в его палаццо на Канал-Гранде, отпрыски князя — одному двенадцать, а другому тринадцать лет, — и они уже состоят в Балиле[212], — так вот, говорят, будто бы они швыряют в окно ценнейшие книги из библиотеки, великолепные альдины[213], потому, видите ли, что все, что там написано, — против дуче… Княгиня никак не может с ними справиться. Вы ее знаете? Прелестная женщина… ах, я забыл, что она одевается не у вас. Простите, дорогой друг, ради бога, простите!
— Все-таки она лучше Помпадурши.
— Что за наивность, Дэзи! Поймите, Помпадурша — это чистая политика. Я бы отдал dieci soldi[214]… откуда это? Dieci soldi… клянусь душою… ах да, это из Тристана Тцара! Да, так я отдал бы десять су, чтобы узнать, какими махинациями эта парочка занята под видом флирта… И подумать только, что действие происходит в саду у Луизы! — Он обернулся к Сесиль, как бы подчеркивая: вообразите, у вашей кузины Луизы… Потом наклонился к ней и тихо сказал: — Знаете, я на днях видел Сюзанну и Симона! И ведь только что побывал в тех краях. У них все благополучно. Их убедили вернуться.
— Вот как? — произнесла Сесиль. Ее покоробило от фамильярного тона Висконти, от того, что он как бы делал из нее свою сообщницу. Ей было совершенно безразлично, вернутся де Котели или нет. Любопытно только, какими доводами убедил перетрусившего Симона де Котель этот субъект с начесом и глазами тенора?
— Я думала, вы войдете в новое правительство, — говорила тем временем миссис Уилсон Ромэну.
— Какое же это новое правительство! Бонне передвинули с Кэ д’Орсэ на Вандомскую площадь отнюдь не для того, чтобы сделать меня товарищем министра. Я не в чести у Лондона.
— Ну, и что же?
— Дэзи, don t be silly[215]. Всякому ясно, зачем Чемберлен приезжал во Францию. Впрочем, я ни на что и не претендовал. Не так уж я прост. Я не способен обольщаться, как старый толстяк Доминик Мало. Он ходит, словно в воду опущенный, оттого что Даладье надул его…
— Я очень люблю вашего друга Мало… Не is so french.[216]
— Что в нем типично французского? Способность обольщаться или…
— You old chat.[217] Он был так добр к этому бедняге Мессерману: вы ведь знаете, как им там жилось на стадионе Коломб, всем немцам… Мессерман взял с собой своего соловья в клетке, но ему ни за что не позволили оставить при себе птичку…
— И что же? Мало выхлопотал, чтобы ему вернули соловья?
— Нет, нет… Он выхлопотал, чтобы его приняли на радио.
— Кого? Соловья?
