Кто-то стоял у ее двери и стучался; мужчина среднего роста, в пальто с поднятым воротником, — насколько она могла разглядеть при свете карманного фонарика. В девять часов вечера… Кому понадобилось прийти к ней в девять часов вечера?..
— Это ты, Мирейль? — шопотом спросил мужчина, и по голосу она узнала Франсуа Лебека. — А, так это ты, Франсуа… Подожди, сейчас открою… — Подойдя поближе, она почувствовала запах намокшего сукна. — Такой сильный дождь? — Еще бы!
Комната была с низким потолком, но довольно большая, всю середину занимал стол, за которым работала Мирейль. Она была портниха. Еще в комнате стояла ножная машина и манекен, обтянутый серой парусиной. Стол был завален всякой всячиной: модными журналами, выкройками. Тут же — развернутая материя, подкладка, которую она начала стегать… катушки… тесьма… На свободном краешке стола — остатки обеда, стакан с недопитым красным вином, две грязные тарелки, кусочек сыра…
— Извини за беспорядок, товарищ, — сказала она, — но как тут не быть беспорядку, когда все в одной комнате! — Лампа под красным абажуром едва освещала черную кровать в дальнем углу, покрытую вязаным одеялом в желтую и белую полосу, туалетные принадлежности на умывальнике, синее эмалированное ведро. — Самое ужасное, что в этой конуре нет воды, за каждой каплей приходится бегать… и все хозяйство тут же, — она приподняла занавеску около постели, отделявшую небольшой закуточек, и сунула туда помойное ведро. За занавеской была полка, уставленная картонками, а под ней газовая плитка. Занавеска — кусок желтого кретона[250] в больших букетах — опустилась. В комнате было два окна необычного вида — широкие, полукруглые сверху. — Ты понимаешь, — сказала Мирейль, — Табуро наплевать, он целый день на службе, а мне нужно место для стола, для кройки. А большую комнату не найти. Сам знаешь, какие квартиры в этом районе — повернуться негде… Счастье еще, что нашли это помещение над мануфактурным магазином. Раньше оно, должно быть, принадлежало магазину. Преимущество то, что соседей нет. Все-таки лучше чем меблирашки…
— Верно, — сказал Лебек.
Он не бывал прежде у Мирейль. Тот раз они разговаривали на улице. Днем он бы к ней не пошел. А вдруг кто-нибудь увидит его здесь, на авеню дю Мэн? Но теперь он решил во что бы то ни стало добиться своего, хочет этого Мирейль или нет. После листовки «Компартия жива» не удалось ничего выпустить. Лучше, чем здесь, места не придумаешь.
— Вот что, — начал он, — в прошлом месяце я уже закидывал удочку, помнишь?.. А теперь с каждым днем становится все труднее…
Хрупкая брюнетка с матовым цветом лица, на лбу, на носу, на скулах налет веснушек, очень белые зубы. Волосы зачесаны наверх, около ушей завитки. Под синим джемпером с вставкой цвета сомон[251] — совсем детские груди, кажется, видишь биение сердца. Раньше я не замечал, что она хорошенькая.
— Я уже говорила тебе, Франсуа, что у меня невозможно. Надо же понимать, раз я говорю, что невозможно, — значит, на это есть причины!
— Послушай, товарищ, — не отставал Лебек, — поверь мне, раз я настаиваю, — значит, я испробовал все. Если ротатор останется там, где он сейчас, мы каждую минуту можем ждать провала. Я боюсь им пользоваться, а это тормозит пропаганду… Я ведь отвечаю…
Мирейль явно тяготил этот разговор. Она могла бы многое возразить. Но прикусила язык и посмотрела на Лебека, которого знала уже не первый день: дотошный, придирчивый. Всех подозревает, думает, что увиливают от расклейки воззваний и вообще от работы.
— По-твоему, я трушу, это неверно, я не трушу… ты же видишь какая моя работа… Я портниха, ко мне приходят люди… не подводить же их.
В камине напротив кровати тлел уголь. Лебек подошел к огню пообсушиться. Дымоход уходил в огромный колпак; камин по своим размерам не соответствовал высоте комнаты. Он был весьма необычного типа, вроде тех, что бывают в больших отелях, мраморные с черными и зелеными прожилками, только здесь это был не мрамор, а дерево, покрашенное под мрамор. Зато крестьянин, опирающийся на косу, был бронзовый. — Что нового? Есть вести от Табуро?
— Пишет. Мне кажется, что к нему там придираются… понимаешь… он, конечно, взят на заметку.
— Ну, еще бы. Если там известно, что он был в Испании… Послушай-ка, знаешь, что мне в голову пришло: камин…
— Ну камин, а дальше что?
— Ты не думаешь, что ротатор можно бы спрятать туда. Он, кажется, очень глубокий, я имею в виду камин…
— Я же тебе сказала. И потом на ротатор будет сыпаться сажа.
— Можно накрыть куском картона.
Мирейль очень устала: она целый день ездила на велосипеде во все концы города, развозила работу. Подозрительность Лебека выводила ее из себя. И взгляд у него странный какой, невольно начинаешь бог знает что думать… Но в конце концов надо же и Лебека понять, если у него дело не ладится. Ведь должен же он выпустить «Юманите» для четырнадцатого округа; событий, требующих разъяснения, накопилось немало.
