— Ну, что Мартина? Не будешь же ты уверять, будто сам никогда не думаешь о том, что хорошо бы с той или с другой… Не ври, я тебя отлично знаю.
— Это совсем другое дело.
— Ах так! Мужчины — совсем другое дело? Видали коммуниста!
— Какого чорта ты коммунизм приплела…
— Ты, кажется, говорил, что у тебя прекрасное настроение? Знаешь, по-моему, ты ревнуешь… тогда лучше объясниться раз навсегда… Можно любить мужа и заглядываться на других мужчин… все женщины такие…
— Откуда ты знаешь?
— Ну, ведь говорим же мы между собой. Я не вижу, что тут дурного — заглядываться на мужчину… любуемся же мы на драгоценности в витринах и при этом нам не приходит в голову разбить стекло и взять их. Почему не помечтать?
— Конечно, почему ж не помечтать… Но только не об этом… разве тебе не довольно моей любви?
— Ты уже переходишь на личности. Ну, конечно, довольно. Но что значит — довольно? Глупыш. Ну, поцелуй меня…
— Нет, нет, я хочу все выяснить… Поцелую потом… если будет за что.
— Вот противный! Так ты на самом деле воображаешь, что красивей тебя на свете нет?
— Какое это имеет отношение? Значит, ты сравниваешь? Ты находишь, что есть мужчины…
— Есть мужчины красивей тебя, ну, конечно, есть. А иначе, какая была бы цена моей любви! Есть мужчины, которые, будь они немного понастойчивее… но до этого не допускаешь. В этом и есть наша добродетель…
— Предположим. Но скажи, кто, например? Назови хоть одного. Кого ты находишь таким красавцем, кого ты находишь настолько красивей меня, что будь он немного понастойчивей…
— Ну, мало ли кто… я бы могла назвать нескольких… Хотя бы Жан-Блэз…
— Меркадье? Удружила! Если бы Меркадье был понастойчивей…
— Успокойся, он об этом и не думает! Но, если бы он был понастойчивей… я не говорю, что сошлась бы с ним, потому что у меня есть ты, дурачок, но меня бы это немного взволновало…
— Мартина… но ведь это же ужасно! Жан-Блэз…
— Я могла бы выбрать и похуже. Совершенно объективно — Жан-Блэз красивее тебя… И потом у него нет веснушек. Может быть, женщинам веснушки и идут, но мужчинам… по-моему, это выглядит как-то неопрятно…
— Ах, ты хитрющая! Так вот в чем дело! Это месть? Ладно, поцелуй меня, я разрешаю…
— Вы слишком добры, милостивый государь… Господи, где предел мужскому самомнению?
— Как бы там ни было, Роретта пристроена, — сказал Франсуа, — и не у Жан-Блэза, плутовка… Скажи, ты куда «Юманите» спрятала?. Потому что завтра же машина заработает…
— От брата, — сказала Эжени, протягивая письмо.
Сесиль никогда не интересовалась родными своей прислуги. Она краем уха слышала, что у ее горничной есть брат, та как будто даже говорила, что сама его вырастила… Но это ее не касалось и никаких конкретных представлений не вызывало. Да, у Эжени есть брат; и этот брат сейчас, разумеется, должен быть в армии. Сесиль знала о существовании брата горничной Эжени, но знала это как-то совсем иначе, не так, как она знала о существовании двух братьев Луизы или своего брата Никки. Горничная, тридцатидвухлетняя девушка, всегда ходила в закрытом черном платье с белым воротничком, была очень преданна, держала в образцовом порядке квартиру и белье, отлично гладила ее блузки и брюки Фреда. А отношения Эжени с другими людьми были для Сесиль чистой абстракцией. Кухарка была замужем и жила в Ванве, что дало возможность занять вторую комнату для прислуги под сундуки. А Эжени помещалась на седьмом этаже в доме на авеню Анри-Мартен. Казалось, что личной жизни у нее нет.
Сесиль положила на камин письмо от Жоржетты Лертилуа, уехавшей на юг за детьми. Эдмон и Карлотта на днях вернулись в Антибы, Мари-Виктуар упала с велосипеда…
— Ну, Эжени, покажите письмо…
Письмо было от соседа по палате. Брат Эжени не может писать сам. Они лежат в госпитале недалеко от Вердена, уход хороший, даже очень хороший. Но Жозеф тяжело ранен. Ему бы очень хотелось, чтоб сестра его навестила. Только пусть она не пугается, когда увидит брата. Конечно, несчастье большое, но сейчас он страдает гораздо меньше. Трое их подорвалось на мине. Тем двоим не повезло — они умерли, особенно одному — он долго мучился. Жозеф просит сестру приехать одну, то есть без Мими, — Мими, его девушка, они собирались пожениться, объяснила Эжени, — пусть Эжени сама посмотрит, поговорит с Жозефом и подготовит Мими…
Больше в письме ничего не было.
Эжени плакала. Она стеснялась своих слез. Оправдывалась… — Простите, мадам. Но вы меня понимаете. Разве вы на моем месте не плакали бы? — Она отвернулась. — Мне очень неудобно, что я при вас в таком виде. Но я никак не могу удержаться от слез. Говорят, туда, где этот госпиталь, очень трудно добраться, две пересадки, а потом там военная зона…
