Решили до открытия прений собрать депутатов-коммунистов. Со времени роспуска партии у парламентской группы уже не имелось своего помещения в палате, но можно было собраться в одном из кабинетов, предназначенных для комиссий; выбрали кабинет № 3 и решили собраться в тот же день, — заседание в палате было назначено на четверг. Четверо исключенных не могли присутствовать на совещании, так как не имели права находиться в стенах парламента. Лангюмье и двое других дезертиров явились. Они спорили яростно; все трое признавали, что сдрейфили, но приводили в свое оправдание всевозможные доводы. Конечно, свое отступничество они толковали совсем не так, как его поняли депутаты парламентского большинства. В их речах не фигурировали ни «удар в спину нашим храбрым солдатам», ни «маленькая Финляндия», которая «хотела только одного: жить спокойной, мирной демократической жизнью», — словом, никакие модные фразы. Они утверждали, что их поступок — просто тактический ход, что они руководствовались интересами партии, ибо для них выше всего интересы партии. Слово «партия» не сходило у них с языка. На этом немноголюдном предварительном совещании они задались целью добиться от товарищей одобрения их вчерашнего поступка и разрешения продолжать и в дальнейшем свою особую политику — с заговорщическим подмигиванием соседу, с хитреньким подталкиванием его локтем, — «тонкую политику», при которой они окажутся весьма полезными, тогда как другие, которые слишком рано обнаружили свои позиции, уже ничего больше не смогут сделать.
Вот, например, Лангюмье виделся с Эррио — побывал у него сегодня утром. Ведь вчера председательствовал не Эррио. Как-никак, Эррио — республиканец, и хорошо известно, что он втайне сочувствует Советскому Союзу… Тут Сесброн не мог удержаться и заметил: — Уж слишком втайне!..
Словом, Лангюмье вовсе и не думал предавать партию. Разве коммунисты не обязаны проводить политику использования всех возможностей? Партия должна работать повсюду… Ведь от нас всегда требовали, чтобы мы работали повсюду… Лангюмье считал, что в интересах партии необходимо сохранить парламентские мандаты и выжидать. И к тому же Эррио сказал совершенно определенно, что от него, Лангюмье, не потребуют антикоммунистического выступления. Эррио понимает, что нельзя требовать, чтобы люди отреклись от тех взглядов, которые они защищали всю свою жизнь. Пусть только Лангюмье более или менее решительно заявит, что он осуждает войну против Финляндии, и, по твердому убеждению Эррио, палата этим удовлетворится.
Вот это здорово! Какой гнусный цинизм под видом верности партии! Правда, среди людей, имеющих партийные билеты, попадаются и такие, которые стараются показать, что в каком-нибудь второстепенном вопросе, в чем-нибудь не очень важном коммунист может быть и не согласен с партией, — таким образом они пытаются обезоружить врагов… и партию. По война с Финляндией!.. Нечего сказать, нашли второстепенный вопрос!..
Фажон, которого считали руководителем парламентской группы, — хотя это было не совсем так, — побледнел как полотно, даже губы у пего побелели. Сесброн хорошо его знал: если Этьен стиснет вот так зубы — берегись… Фажон сказал: — Ну, несложная у вас тактика! По-вашему, лучший способ служить партии — это делать то, что вам велит Эррио. Дорогие товарищи, заявляю вам, что у меня есть связь с руководством партии. Нам даны совершенно точные указания: никаких соглашений, надо драться. Прошу ответить: вы готовы выполнить эту директиву?
Парсаль и Лекор заговорили наперебой: — Руководство партии? Какое руководство партии? Где доказательство, что у тебя есть связь? Докажи нам! Мы не можем брать на себя какие-либо обязательства на основании голого утверждения.
— Да еще вопрос, из кого состоит это руководство, — добавил Лангюмье. — Кто это может руководить в такое время, как сейчас?
Сесброн повернулся к Фажону: — Знаешь что? Эти господа, наверно, хотят, чтобы им дали адреса и телефоны. У тебя нет при себе телефонного справочника?
