— Кто это? — спросил Жан вполголоса. Дама, сидевшая во втором ряду, обернулась и, улыбаясь, сказала: — Тиксье-Виньянкур. — Это была довольно грузная брюнетка с красивыми глазами и в браслетах с подвесками. Теперь оратор повел атаку на советское посольство, возмущался тем, что оно все еще существует, и требовал немедленно закрыть его. — Советский Союз, — кричал Тиксье-Виньянкур, — поставил себя вне человечества. — Жану трудно было следить за словами оратора, потому что все отвлекало его внимание: новизна обстановки, странное зрелище, какое представляют собой лысые головы, когда смотришь на них сверху, дамы в мехах, сидевшие перед ним, барельефы, украшавшие трибуну, декоративные эмблемы над головой Эррио. Он не понял, почему возник новый инцидент. Кто-то крикнул: — Гнусная ложь!
Пасторелли нагнулся к Жану и шепнул: — Это Фажон. Расспрашивать было некогда, хотелось слушать.
— Господа, — торжественным тоном провозгласил Тиксье-Виньянкур, — завтра я возвращаюсь в свою часть, но я хочу воспользоваться предоставленной мне возможностью выступить с этой трибуны и сказать вам, какая глубокая тревога овладела французами, когда они прочли в газете, которую каждый может купить, что на скамьях палаты депутатов сидят многочисленные приспешники Гитлера…
Жан удивился: — О ком идет речь? — Пасторелли, не ответив ему, приподнялся. Его заставили сесть. Кто-то попытался прервать оратора. Раздались крики: — нет, нет!
— Я бы просил, — сказал Тиксье-Виньянкур, — чтобы меня не прерывали… — Оратору аплодировали со всех сторон. Он всех взял под защиту: — Нельзя допускать, чтобы каждое утро в газетах половину парламентской группы социалистов, — кажется, ее называют «антигедистской»[320]… — Слева понеслись выкрики. Оратор продолжал: — Я говорю — нельзя позволять, чтобы половине группы социалистов могли бросать обвинение в гитлеризме, и мне думается, что я прав…
Жан шопотом спросил у Пасторелли: — Какие у него политические убеждения? — Пасторелли ответил: — Дориотист, кажется… — Почему же он защищает социалистов? — Пасторелли пожал плечами: — Да ты слушай хорошенько..
Оратор провозгласил:
— Доносчики, бросающие ложные обвинения, еще опаснее для духа нации, чем сами изменники! — Со всех сторон зааплодировали. Тиксье-Виньянкур продолжал: — Удары, которые наносит финская армия, — это в конечном счете удары по Гитлеру, по его престижу и его заносчивости!
Снова раздались аплодисменты. Нет, господину Кериллису сейчас не будет предоставлено слово для ответа, он, заверяет председатель, выступит позднее.
— Вот оно что! — сказал Жан. — Значит, это против Кериллиса направлено. — Вокруг зашикали. Места попались плохие, ничего не было видно. Следующий оратор оказался совсем безголосым. Он предлагал передать вопрос в комиссию на вторичное рассмотрение. Надо установить, будут ли лишены мандатов те депутаты, которые отреклись от коммунистической партии до 1 октября 1939 года. Комиссия предлагала именно эту дату, а правительство считало возможным принять более поздний срок. Оратор ссылался на какой-то декрет 1852 года, на декрет от 9 сентября 1939 года, на закон от 10 августа 1927 года… Пасторелли стало скучно. Он выискивал в рядах амфитеатра и показывал Жану людей, знакомых тому по фамилии. — Который? Вот тот, в самом низу? — Да нет, подальше, около министерских кресел…
В конце концов оратор заявил, что он не настаивает на своем предложении передать вопрос в комиссию на вторичное рассмотрение. Так зачем же он, спрашивается, выступал? Затем Эррио предоставил слово докладчику по законопроекту. Жану захотелось все-таки узнать, кто этот докладчик. Толстая брюнетка повернула голову и сказала: — Бартелеми. — Но Жану это ничего не говорило. Справа и в центре кричали: «Верно! Верно! Очень хорошо!» — и стучали крышками пюпитров. Докладчик призывал покончить с большевиками. Он призывал также сочетать уважение к взглядам ближнего с интересами национальной обороны. Правительство предлагает считать последним сроком отречения от коммунистических взглядов 9 января 1940 года, а комиссия требует принять дату 1 октября 1939 года… Казалось, все прения сосредоточились на этом вопросе. Жан не понимал, зачем об этом спорить. Его интересовали не те, кто отрекся в октябре или в январе, а те, кто совсем не захотел отречься. Опять пошло: декрет от 2 февраля 1852 года, закон от 2 августа 1875 года… Как и предшествующие ораторы, Бартелеми призывал правительство не ограничиться карами против депутатов, — ведь есть еще и государственные служащие, которые не порвали связи с коммунистами… Дама, сидевшая впереди, подвинулась немножко: — Садитесь, молодой человек, как-нибудь потеснимся… — Жану было неловко, он покраснел и не решился воспользоваться приглашением. Дама пожала плечами. А тем временем на трибуне появился новый оратор.
